Эпизод с генералом Буйе рельефно высвечивает исключительно сложный политический контекст, в котором Екатерине II приходилось формировать свою политику по отношению к французской монархии. С 1787 г. Россия вела две войны – с Турцией (в союзе с Австрией) и со Швецией. Верельский мир с Густавом III был подписан 3(14) августа 1790 г. С Турцией дела обстояли сложнее. Несмотря на блестящие для России итоги военных кампаний 1789–1790 гг., взятие Очакова и Измаила, турки всячески затягивали начало мирных переговоров, надеясь на помощь со стороны Тройственного союза – Англии, Пруссии и Голландии, противодействовавших российской политике в черноморских и польских делах. Апрельский кризис 1791 г., когда в Петербурге отвергли ультимативные требования Лондона и Берлина об их посредничестве в окончании турецкой войны, удалось приглушить только стойкостью Екатерины и согласованными действиями русских дипломатов в Лондоне, Берлине и Вене (И. М. Симолин также провел май – июнь 1791 г. в жарких спорах с Монмореном и дипломатическим комитетом Национального собрания). Приглушить, но не преодолеть: опасность возобновления военных действий на Балтике и на континенте сохранялась до осени 1791 г.
Особую остроту ситуации придавало то обстоятельство, что столкновение интересов европейских держав происходило в широком геополитическом диапазоне – от Константинополя до французских колоний в Вест-Индии. Прусский король Фридрих-Вильгельм II вынашивал планы аннексии имевших ключевое значение для балтийской торговли Данцига и Торна, присматривался к Курляндии. Польша, откликнувшаяся на французскую революцию принятием Конституции 3 мая 1791 г., шла навстречу второму и третьему разделам[434].
В этой непростой обстановке особое значение для предотвращения крупномасштабного вооруженного конфликта на севере Европы приобрела позиция Швеции. Действия российского уполномоченного генерала О. А. Игельстрема были неудачны, и в сентябре 1790 г. Екатерина направила ему на подмогу генерала фон Палена, сблизившегося с Густавом III. В мае 1791 г. Игельстрема в качестве чрезвычайного посланника сменил в Стокгольме опытнейший дипломат Отто-Магнус Штакельберг, готовивший первый раздел Польши.
Главной задачей тандема Штакельберг – Пален было заключение союзного договора со вчерашней противницей России. Основой для этого, по мысли Екатерины, могли бы стать взаимодействие России и Швеции в восстановлении Бурбонов на французском престоле, возможность которого в Стокгольме начали зондировать сразу же после подписания Верельского мира, а также заинтересованность Стокгольма в получении финансовых субсидий от России, традиционно составлявших, наряду с французскими, весьма значительную часть государственного бюджета Швеции. Соединение столь мало совместимых задач придало русско-шведским контактам по спасению французской монархии своеобразный характер.
Штакельбергу, надо полагать, было известно, что еще 17 мая 1791 г. Густав III писал барону Бретейлю: «Я предлагаю королю Франции для его восстановления себя самого семь тысяч человек, шесть военных кораблей и больше, если будет нужно. К этим силам льщу себя надеждой добавить по меньшей мере половину русских войск, если мне удастся устранить препятствия, которые тормозят заключение союзного трактата с императрицей»[435]. Однако посол, хорошо знакомый с особенностями политического мышления Екатерины, по прибытии в Стокгольм укрупнил поставленную перед ним задачу. «Великий Северный союз, который увенчает все предприятие, – писал он в Петербург в середине мая, – самый прекрасный план, который можно было бы задумать. Только он способен приостановить политическую деградацию нашего века, называемого философским. Этот семейный пакт будут сравнивать с пактом бурбонского дома. Он положит конец макиавеллизму и узурпации»[436].
Штакельбергу с его опытом была, конечно, памятна идея семейного союза, которым Екатерина хотела в 1772–1773 гг. в связи с первым браком великого князя Павла Петровича связать родственные голштинские династии, правившие в России, Швеции (Густав III приходился российской императрице двоюродным братом) и Дании, еще и браками с дочерьми Гессен-Дармштадтской принцессы Каролины. В тот раз планы двоюродной сестры сорвал сам Густав, поддержавший их было поначалу. Забегая вперед, скажем, что тем же дело кончится и на этот раз – новая попытка Густава III и Екатерины породниться, женив наследника шведского престола, будущего короля Густава-Адольфа IV на внучке Екатерины II – княгине Александре Павловне, не только не увенчается успехом, но и ускорит кончину великой императрицы.
Немалую роль для такого исхода имели методы, с помощью которых Штакельберг принялся исполнять задуманное. «Лучше всего были приняты французские дела, – докладывал он о своей первой аудиенции. – Король спросил, может ли он проинформировать о переданном ему сообщении (о готовности Екатерины действовать совместно со Швецией. – П. С.) королеву, и я ответил положительно потому, что не хотел его расхолодить. У него очень живое воображение, и было бы опасно не давать для него пищи. Наконец, благодаря прекрасной идее Вашего Величества он настолько увлекся всем этим, что поручил мне просить у Вашего Величества позволения, чтобы барон Пален, которого он очень любит, сопровождал его на случай, если договоренность о совместной операции во Франции созреет».
Напомним, что цитируемый разговор состоялся в Стокгольме 21 мая, когда Густав собирался выезжать в Аахен навстречу Людовику XVI. Неясно, в какой мере посвятил король посла в цель своей поездки, но судя по тому, что Штакельберг своей властью приказал Палену следовать за ним, якобы на воды в Спа, он понимал, зачем Густав спешит в Аахен. Императрице посол пояснил свои действия следующим образом: «Барон Армфельдт (сподвижник Густава I II, конфидент Штакельберга. – П. С.) сказал мне, что у него никого нет в окружении короля, кроме секретарей, но сейчас очень важно продолжать наблюдение за государем, оберегая его от соблазнов, которые его ожидают в Германии»[437].
За три дня до отъезда Густава Штакельбергу пришлось «потрясти небо и землю», чтобы успокоить короля в связи с инспекционной поездкой А. В. Суворова в Финляндию (в Стокгольме не расставались с надеждой вернуть Карелию). Посол действовал через барона Армфельдта, одного из лидеров прорусской партии в Стокгольме. Уже на второй день на спектакле в стокгольмской опере Густав отозвал Штакельберга в глубину ложи и поинтересовался, нельзя ли положить взаимные обязательства относительно Франции на бумагу. Штакельберг, понимавший, что времени терять было нельзя, к утру сочинил два проекта, оба совершенно секретные, – временного соглашения и конвенции о восстановлении французской монархии и баланса в Европе. На следующий день документы были переданы королю, который на первой почтовой станции в четырех лье от Стокгольма написал «целый том» замечаний, которые Армфельдт, даже не дочитав до конца из-за неразборчивого почерка короля, передал Штакельбергу. А тот переслал Екатерине в Петербург, оговорившись, что в создавшейся обстановке это был единственный способ «разрушить интриги англо-пруссаков», причем таким образом, чтобы «ни в коем случае не скомпрометировать Ваше Императорское Величество»[438].
Присмотримся к этим документам, поскольку они проливают свет на линию поведения Екатерины II во время вареннской драмы. Они должны были подписываться Армфельдтом и Штакельбергом и носили альтернативный характер: проект временного соглашения из восьми статей представлял собой облегченный вариант конвенции. Согласно статье первой король брал на себя обязательство «сообщать Ее Императорскому Величеству всю информацию, которую получит во время нынешнего путешествия относительно намерений, надежд и средств французского двора, а также относительно планов германских дворов, чьи интересы были ущемлены Учредительным собранием». Интересна статья вторая, в силу которой Густав должен был способствовать установлению согласия и единства действий между Тюильри, принцами и австрийским императором. В ней – накануне Варенна – и был, очевидно, главный смысл. В остальных статьях проекта соглашения перечислялись взаимные обязательства, которые стороны были готовы взять на себя после подписания трактата о союзе и субсидиях[439].
Еще любопытнее статья четвертая проекта секретной конвенции, в которой король обязывался «лично возглавить и осуществлять не только в качестве гаранта Вестфальского мира, но и союзника России наиболее соответствующие обстоятельствам (les plus convenables) планы реставрации монархии во Франции. И даже если Императрица Всероссийская найдет, что по соображениям момента ему следует выступать в этом деле одному, Его Шведское Величество обязывается консультироваться с Ее Императорским Величеством и информировать ее о всех своих действиях. Если же Ее Императорское Величество найдет нужным, чтобы шведский король выступал от имени двух держав, он будет действовать на основании тех решений, которые приняты ими совместно»[440].
В остальных 11 статьях излагался известный план совместной высадки в Остенде (количество российских войск и объемы субсидий должны были определить после подписания союзного трактата). Впечатляет статья девятая: «Его Величество король Швеции обещает обеспечить вступление христианнейшего короля с того момента, когда он будет свободен, в Северный союз в качестве активной державы и официальным образом»[441].
Разумеется, речь не идет о прямых обязательствах сторон. Проект Штакельберга не был подписан. Важно другое: формулировки посла дают основания предположить, что он – а следовательно, и Екатерина – были прекрасно информированы о цели поездки шведского короля в Аахен. Более того, похоже, что в случае успеха плана побега, разработанного Ферзеном и Буйе, у России были причины претендовать на часть лавров. В противном случае трудно понять, каким образом Штакельберг собирался мотивировать планы вовлечения Людовика XVI в Северный союз, формировавшийся под российской эгидой.
О ходе дальнейших событий мы знаем по донесениям Палена, который выехал вслед за Густавом в Аахен, взяв с собой, как он сообщал в Коллегию иностранных дел, «асессора Дивова и французскую генеральную цифирь, особенно русскую» (вся корреспонденция Палена, в отличие от писем Штакельберга, написана по-русски). Штакельберг успел передать ему инструкции императрицы, датированные 20 мая. С редким для екатерининской дипломатии цинизмом в них предписывалось, играя, если потребуется, на тщеславии короля, как можно глубже вовлекать его во французские дела, создавая основу для русско-шведского союза[442].
В Аахен Пален прибыл 18(29) июня, после 17-дневного путешествия. Густав принял его на следующий день. Докладывая об обсуждении с королем французских дел, Пален писал в реляции Екатерине: «Нещастное задержание французского короля на последних двух станциях приписывается королем Шведским плохому распоряжению люксембургского коменданта (так в тексте. – П. С.) И. Г. Булье, которого войска, им выведенные для охраны особы государя своего, подали сомнение и который спасся бегством от мщения мятежников. Король Французский ехал под именем графа Ферзена, получив пашпорт от шведского министра; королева же получила пашпорт от Г. Симолина и ехала под именем полковницы Корф. Сожалительно, что королева не последовала совету Его шведского величества и не предприняла пути на Италию, оставляя короля ехать в Люксембург; но все представления, чинившиеся на сей конец, употреблены были втуне, ибо королева не могла решиться на поступление сего шага, опасного для себя последствиями»[443].
Этот на первый взгляд абсурдный текст исключительно интересен, особенно в сочетании с проектами, подготовленными Штакельбергом. Он дает возможность более предметно порассуждать на темы, о которых мы до этого лишь догадывались, – о трех (а не двух) паспортах, раздельных маршрутах побега короля и королевы в одном из вариантов выезда из Парижа. Вполне логично, что Густав III знал, как предполагалось использовать паспорт, выданный шведским послом на имя Ферзена. Но в этом случае допустимо и предположение, что и Екатерина знала о том, для кого на самом деле Симолин выдал паспорт на имя баронессы Корф. Тем более что и Штакельберг в проекте российско-шведской конвенции исходил из того, что взаимодействие двух стран в спасении королевской семьи – уже свершившийся факт, объявлять о котором или нет – зависело от российской императрицы. Ясно, на наш взгляд, и то, что речь при этом шла не о проекте высадки в Остенде – в случае его реализации взаимодействие России и Швеции становилось очевидным, не нуждаясь в отдельных объявлениях.
Обретает психологическую достоверность и избыточная и в целом не характерная для Екатерины нервозность в связи с действиями Симолина после того, как выяснилось, что королевская семья пыталась бежать по паспортам, выданным по просьбе российского посольства. С учетом того, что главной задачей императрицы являлось заключение союзного трактата с Густавом III, публичные оправдания посла должны были казаться ей поспешными: по этой логике Симолину следовало бы действовать в тесной координации со шведским послом Сталем. Понятнее выглядит и реакция Симолина, каявшегося в допущенных просчетах, как мы уже отмечали, вполсилы, вроде бы для вида. С учетом этого и ряда других обстоятельств, в том числе склонности Симолина к агентурной работе, его давнего знакомства с Элеонорой Салливан, трудно отделаться от мысли, что, способствуя выдаче паспортов, он не только знал, в чем дело, но и, похоже, имел соответствующие полномочия от императрицы.
Генерал Пален оставался в Аахене столько же, сколько и Густав, аккуратно сообщая в Петербург о планах шведского короля по подготовке интервенции во Францию. 24 июня (5 июля) генерал на обеде у Густава имел первый контакт с принцами-эмигрантами. «После обеда Мерси и граф д'Артуа подошли и изволили сказать, что уведомлены через графа Гагу (псевдоним, под которым шведский король путешествовал за границей. – П. С.) о мнении Вашего Императорского Величества относительно положения их отечества и просили меня о представлении глубочайшей благодарности Вашему Императорскому Величеству, примолвив, что сие совершенно отвечает тому величию и великодушию, которые нераздельны от великого царствования». Пален ответил, что Екатерина «согласно с изъяснениями графа Гага мыслить изволит и соболезнует несчастному положению Франции»[444].
Информируя Екатерину о полномочиях, данных Густаву III графами Прованским и Артуа, Пален не без юмора докладывал: «Сходственно с высочайшими Вашего Императорского Величества предписаниями возжигаю я ежедневно воображение короля Шведского по делам французским и могу смело сказать, что Его Величество занимается ими больше, чем сами французы»[445]. C тем же курьером генерал направил пространный мемуар об интервенции во Франции, в котором причудливым образом соединились планы Артуа о реставрации монархии соединенными силами держав бурбонского дома и эмигрантов и Густава о шведско-российской высадке в Нормандии[446].
Усердие Палена имело неожиданный эффект: в конце июня Штакельберг сообщил императрице из Стокгольма о том, что шведский король надумал «сесть на корабль и плыть в Ревель» для свидания с Екатериной[447]. Сохранилась и реакция Екатерины на эти планы Густава III: «Скажите Моркову[448], что письмо Штакельберга, где он говорит о путешествии шведского короля, заслуживает ответа. Нужно ему написать, чтобы король не подвергал свое здоровье опасности в это время года, да и, кроме того, я сама себя неважно чувствую и больна. Наша публика еще не забыла, как и я, последней войны, и поэтому я опасаюсь, как бы это не произвело неблагоприятного впечатления»[449].
8(19) октября 1791 г. русско-шведский союзный трактат, получивший – по месту подписания – название Дроттингольмского, был заключен. Россия возобновила выплату Швеции ежегодных субсидий и подтвердила готовность к взаимодействию в восстановлении монархии во Франции.
Что касается обещанных ранее войск, Екатерина, прочтя – уже после подписания трактата – мемуар короля, направленный Паленом, напишет собственноручную записку следующего содержания: «Понеже имеют надежду получить 121 000 человек разного войска (мемуар Густава: „имперских – 40 000; гишпанских – 200 00; швейцарских – 15 000; сардинских – 15 000; шведских – 16 000; курфюрсты Пфальцский – 10 000; Майнцский – 5 000. Итого – 121 000 человек“), то почитаю совсем излишним давать 6000, кои требуют, а пяти сот тысяч забыли (обусловленная с Густавом I II сумма субсидий при подписании Дроттингольмского трактата. – П. С.); ценою мир куплю»[450].
Через пять месяцев в Густава III стреляли в зале стокгольмской оперы. Штакельберг увидел в его смерти проявление «фатализма века»[451].