Вопрос о том, насколько «невинно», используя его собственное выражение, И. М. Симолин был замешан в подготовке побега, прямо связан с другим, более важным: было ли известно Екатерине II о готовившемся отъезде короля из Парижа?

Дипломатическая корреспонденция Симолина, опубликованная и неопубликованная (а мы внимательно просмотрели соответствующие фонды АВПРИ за 1791–1792 гг.), не дает однозначного ответа на этот вопрос. Очень похоже, однако, что российский посол, ходатайствуя о выдаче дубликата взамен якобы сгоревшего паспорта баронессы Корф (она благополучно выехала по нему в Брюссель незадолго до Варенна), действовал по просьбе Ферзена или Элеоноры Салливан (с которой был знаком уже в Париже, сохранились его письма к ней, датированные сентябрем 1791 г.), если не зная, то, вполне возможно, подозревая, что на самом деле стоит за этой просьбой. О том, что Симолин как минимум сочувствовал побегу, свидетельствует и то, что во время февральской аудиенции Мария-Антуанетта доверила ему портфель с важнейшими бумагами, который он затем передал Мерси. Однако для того, чтобы с определенностью судить о причастности российского посла к подготовке побега, этого недостаточно.

Попробуем расширить зону поиска. Интересные возможности для этого дает, как представляется, второй (после Ферзена), герой вареннской эпопеи – генерал Буйе. Хорошо известно, что осенью 1791 – весной 1792 г. он высказывал желание эмигрировать в Россию, где надеялся занять в российской армии пост, соответствующий его познаниям и боевому опыту (и он сам, и его сын Луи упоминают об этом в своих мемуарах).

Сохранился и важный источник – переписка Екатерины II с ее корреспондентом и доверенным лицом в Европе Фридрихом-Мельхиором Гриммом[406]. Впервые о Буйе, с которым «душеприказчик» (souffredouleur) императрицы встретился в Меце, упоминается в письме Гримма Екатерине от 1(12) декабря 1790 г., причем в выражениях, которые с учетом последующих событий выглядят пророческими: «Этот человек пришелся мне по сердцу. Однако, если не произойдет чего-то непредвиденного или чрезвычайного, он окажется столь же бесполезным в плане восстановления порядка, как и другие. Дезорганизация королевства достигла такой степени, что я не стал бы гарантировать, что оно не распадется».

Дальше – еще любопытнее. Напомнив Екатерине ее слова о том, что «генерал во главе осьмнадцати тысяч войск с характером и решимостью завоевателя может сделаться, смотря по складу и свойствам своим, или властителем и тираном или избавителем своего Отечества»[407], Гримм пишет: «Один француз мог бы совершить это чудо двадцать раз, сто раз в мгновение ока, но он этого не хочет. Этот француз – сам король»[408].

Прежде чем мы попытаемся установить, что сам Буйе думал о положении дел в его отечестве, два слова о переписке Екатерины и Гримма, дошедшей до нас, кстати, случайно. Императрица, никогда и ни с кем не общавшаяся так свободно, как с Гриммом, не раз требовала от него сожжения ее писем немедленно после их прочтения, но Гримм с его немецким педантизмом хранил их копии в банке, откуда они в свое время благополучно перекочевали в архивы. Получать знаменитую «Литературную корреспонденцию» Екатерина начала с 1766 г., а познакомились они осенью 1773 г., когда Гримм одновременно со своим другом Дидро находился в Петербурге. С этого времени он становится доверенным представителем Екатерины в Европе. Он поет гимны Семирамиде Севера в парижских салонах и на страницах газет, приобретает для нее коллекции фарфора и живописи у разорявшихся или эмигрировавших французских аристократов и даже показывает модному парижскому портному по имени Фаго сделанный Екатериной рисунок комбинезончика, придуманного ею для новорожденного внука Александра (Фаго, начавший изготовлять его в Париже, сделал на нем состояние)[409]. Параллельно Гримм выполняет, нередко втайне от дипломатических представителей Франции и России, деликатные поручения, в том числе политического характера.

Характерный пример: в письме от 20(31) декабря 1790 г. Гримм подтверждает, что курьер Машков (тот самый советник И. М. Симолина) передал ему слова Екатерины: «если злополучная болезнь, опустошающая Францию, распространится на Европу, надо будет поздравить с этим турок, ибо тогда ничто не помешает им завоевать Европу»[410]. Гримм сразу же принимает к исполнению этот важный для императрицы с учетом продолжавшейся русско-турецкой войны тезис, выражаясь современным языком, внешнеполитической пропаганды и вскоре в присущем ему насмешливом, даже ерническом тоне отчитывается, что бросил «этот луч света» на австрийского императора, поздравляя его с восшествием на престол от имени герцога Саксен-Готтского, посланником которого числился[411].

Важно отметить, что наряду с необыкновенно откровенными, разнообразными по сюжетам, но достаточно ординарными по содержанию письмами, отчетами о приобретении картин, предметов искусства сохранилась и опубликована в Сборниках Русского исторического общества та часть корреспонденции, в которой затрагивались деликатные, порой совершенно секретные сюжеты. Такие письма шли не обычным путем, через дипломатических курьеров, а нарочными, эстафетой, на подставные адреса в Гамбурге, Франкфурте, Париже. Екатерине их доставлял тайный курьер, проходящий в переписке под псевдонимом Бахус, или чаще Бахус Глутонович, и имевший, как можно понять, прямой доступ к А. А. Безбородко и прямое отношение к А. В. Храповицкому[412].

По этому каналу в обход официальных инстанций Гримм направлял, в частности, информацию о финансовых проблемах сына Екатерины (от Г. Г. Орлова) Алексея Бобринского, жившего на широкую ногу в Париже. По нему же во второй половине мая императрице поступило письмо Гримма из Парижа от 19(30) апреля 1791 г. Письмо необычное. Оно было отправлено Гриммом всего через месяц после предыдущего (обычно объемистые пакеты отсылались раз в три месяца), и со столь необычными мерами предосторожности, что Екатерина потом шутила, что «ожидала найти в нем секреты 10 или 12 государств». В частности, Гримм, как мы полагаем, использовал широко применявшийся в XVIII веке прием тайной дипломатии, когда одновременно с так называемым подменным официальным письмом отправлялось другое, написанное, как правило, симпатическими чернилами и шифром. В нем и содержалась суть дела.

В открытой части своего послания Гримм сообщает Екатерине, что на днях к нему неожиданно явился генерал-майор Гейман, заместитель генерал-лейтенанта Буйе. Передав Гримму рекомендательное письмо от Буйе, Гейман сказал, что его шеф и он сам хотели бы перейти на русскую военную службу вместе с некоторыми своими офицерами. В этой связи Гримм дает блестящую характеристику Буйе и как бы невзначай приводит такую цитату из высказываний Геймана: «Дайте мне корпус из шести тысяч русских – и если я не восстановлю в стране порядок, велите повесить меня»[413]. Буйе запросил должность генерал-аншефа и 150 тысяч ливров годового жалования[414]. Кроме того, он был намерен привезти в Россию и своего сына (похоже, что младшего, Франсуа).

Гейман, приехавший в Париж под предлогом переговоров в военном министерстве, прямо сказал Гримму: Буйе «находит уже свое место невозможным и отчаивается в спасении Франции. Я знаю, что он слишком предан своей стране, чтобы покинуть свой пост, пока сохраняется малейшая надежда на восстановление порядка»[415]. Гейман ссылался и на стесненные семейные обстоятельства Буйе, содержание которого было уменьшено Национальным собранием до 40 тысяч ливров, что, по его словам, было достаточно «только на один его стол». По словам Геймана, Буйе приглашали в свою службу Испания и Австрия, но он предпочел Россию, считая, что только в этой стране правит настоящая коронованная особа («только там существует царственная голова»)[416].

Гримм настойчиво рекомендовал Екатерине принять Буйе и Геймана в русскую службу, ссылаясь на то, что отношения России с Пруссией и Англией балансировали в то время на грани войны. При этом он по каким-то причинам считал все это дело настолько безотлагательным, что готов был выплатить подъемные и подорожные генералу из тех сумм, которые находились в его распоряжении. Речь не шла о дезертирстве – Гримм особо подчеркнул, что после подавления восстания в Нанси Буйе оговорил право покинуть свой пост в 24 часа, если военным министром не будут немедленно приняты меры по поднятию дисциплины во французской армии.

Французские историки высказывали предположение, что Екатерина намечала использовать Буйе для командования экспедиционным корпусом, который она вместе с Густавом III планировала направить в Нормандию[417]. Версия логичная, с той лишь оговоркой, что перспектива войны с Англией и Пруссией в конце мая – начале июня 1791 г. уже не могла тревожить Екатерину. Как раз в этот период в Петербурге проходили переговоры с представителем английского премьера Питта Фолкнером, в ходе которых был окончательно урегулирован европейский кризис 1790–1791 гг. Тем не менее Екатерина могла быть заинтересована в использовании французских офицеров, скажем, в Крыму, как это и произошло впоследствии с частью французских эмигрантов. Тем более что в своем ответе Гримму она просила, чтобы в число сопровождавших Буйе офицеров были отобраны инженеры, имевшие опыт практической работы.

Более существенен этот эпизод для оценки психологического состояния Буйе. В апреле 1790 г. он уже подавал просьбу об отставке. Король, однако, просил Буйе остаться. Затем, в конце 1790 г., Буйе попытался добиться повышения по службе (до подполковника) для старшего сына Луи и зятя. Молодые люди были повышены, но в начале апреля 1791 г. Буйе не смог перевести их в те части, в которые хотел, и вновь поставил вопрос об отставке, в которой ему вновь было отказано[418].

Однако не личные обиды делали положение генерала весной 1791 г. «невыносимым», как признавался он впоследствии в своих «Мемуарах». Буйе, убежденного роялиста, терзали сомнения. Еще в начале февраля Лафайет, приходившийся ему дальним родственником, предупреждал в письме: «Честные люди, как мы с Вами, должны идти прямым путем»[419]. Если учесть, что в том же письме командующий Национальной гвардией упоминал о планах Мирабо об отъезде короля из Парижа, то его предупреждение должно было произвести впечатление на Буйе.

Отношение Буйе к Лафайету было сложным. С одной стороны, его беспокоила «ревность», которую Лафайет якобы испытывал к своему старшему товарищу по американской войне (генерал утверждал, что даже король – или королева? – предупреждали его об этом). С другой: «Если бы удалось объединить людей с такими принципами и характерами, как у Лафайета, Мирабо и у меня, то, может быть, еще оставалась надежда спасти нацию», – вспоминал Буйе задним числом в 1797 г.

Но в апреле 1791 г. Мирабо уже не было в живых, Лафайет после инцидента с неудачным отъездом короля в Сен-Клу грозил отставкой, которая, впрочем, не была принята. В это время в Меце у Буйе объявился герцог Бирон, фигура из ближайшего окружения Филиппа Эгалите. Бирон каялся в прошлых заблуждениях и носился с идеей спасения короля от парижской черни. Похоже, что ставшему на путь исправления орлеанисту удалось склонить на свою сторону генерала Геймана, который, как считал Буйе, даже обсуждал вопрос о побеге с Марией-Антуанеттой, но из этого ничего не получилось, поскольку ни она, ни Буйе не имели ни малейших оснований доверять Бирону[420].

Главное, однако, заключалось в другом. «То, что было выполнимо в феврале, сделалось невозможным в июне»[421]: «я уже не располагал средствами, достаточными для того, чтобы помочь королю»[422]. 18 апреля Луи Буйе писал от имени отца Ферзену: «Войска могут восстать; положение генерала становится день ото дня все затруднительнее и ужаснее. Он горячо желает, чтобы в первые дни мая корпус из 10 или 12 тысяч австрийцев выдвинулся на Люксембург»[423]. О смятенном состоянии духа генерала говорит и то, что именно в это время, как проинформировал барона Таубе Аксель Ферзен, «маркиз де Буйе предложил королю Франции уступить Великобритании некоторые владения в Индии или даже все, оставив за собой только право вести с ними торговлю. Однако король с негодованием отказался принести такую жертву»[424].

В этих обстоятельствах Буйе решает (в конце апреля – начале мая) поступить на русскую военную службу. «Предложить свои услуги императрице я послал молодого Сомбрейля (сына знаменитого коменданта Дома инвалидов, отказавшегося в июльские дни 1789 г. выдать оружие восставшему народу. – П. С.). Я решил не возвращаться в свое отечество, оставив позади смуты и анархию, невольным свидетелем которых я был на протяжении более двух лет. В возможность положить конец беспорядкам (собственными усилиями. – П. С.) я больше не верил. Я был убежден, что, даже если бы иностранные армии вернули свободу королю и восстановили его власть, завладев при этом частью нашей территории (ужасно, но в то время я это допускал), все равно остались бы непреодолимые препятствия для восстановления общественного порядка. Основные из них: настроения, преобладавшие в народе и солдатской среде, влияние партий, существенное на всей территории Франции, слабость роялистов внутри страны, экстравагантность эмигрантов и сложность подкрепления короля с целью укрепления его власти»[425].

Признания Буйе кажутся нам вполне искренними. Более того, схожие настроения владели, по-видимому, большинством других героев Варенна. И тем не менее было бы, наверное, неправильно сбрасывать со счетов версию, высказанную П. и П. Жиро де Курсак. Они считают, что, получив письмо Людовика XVI от 19 апреля 1791 г., в котором король просил у него назвать конечный пункт его маршрута и подготовить там военный лагерь, генерал испытал глубокий шок, поскольку с февраля 1791 г. был уверен, что вопрос о Монмеди был решен окончательно. Выходило, что до этого переписку с ним от имени короля вели Ферзен и Мария-Антуанетта: «Буйе внезапно понял, что его дурачили, что о Монмеди существовало два проекта отъезда, отличающиеся один от другого, даже несовместимые – проект короля и проект королевы»[426].

Как бы там ни было, генерал оказался в исключительно сложной ситуации: как профессиональный военный он не мог не понимать, что, прибыв в Монмеди, король неизбежно узнал бы о секретных переговорах королевы о выдвижении австрийских войск на границу, в которые Буйе был вовлечен и сам. Король же, как известно, был категорически против присутствия австрийских войск не только на французской земле, но и на границе.

Очень похоже, что Буйе догадывался и о других аспектах проводившейся Марией-Антуанеттой и Бретейлем от имени короля политики, которая вовсе не обязательно была авторизована самим Людовиком XVI. В силу этого, даже получив заверения в твердом намерении короля бежать из Парижа, Буйе, конечно, представлял себе сложный расклад интересов вокруг этого решения. Он понимал, что и внутри королевской семьи не было единства относительно оптимальной линии дальнейших действий. Все это побуждало генерала жить своим умом, принимать решения, полагаясь только на собственную интуицию, здравый смысл и принципы.

Ответное письмо Екатерины Гримму датировано 1–2 июня 1791 г.[427] Примечательно уже начало, в котором Екатерина пишет, что не знает, где теперь находится много путешествовавший Гримм, но, куда бы он ни ехал, она просит его «привезти с собой, когда Вы будете уезжать из Содома и Гоморры, посадив, если нужно, в карман, короля французов для того, чтобы он добрался живой и здоровый по крайней мере до границ своего королевства. Там Вы его передадите лично господину Буйе или другому благонамеренному человеку для того, чтобы он предохранил его христианнейшее Величество от всех бед, которые, как нам кажется, ему угрожают. И хотя мы никогда ни мгновения не беспокоились за себя, мы постоянно в течение уже около трех лет дрожим, беспокоясь о его жизни, беспокоясь за нашего великого друга Людовика XVI, за его супругу королеву и его дорогих детей, которых мы хотели бы видеть вне Парижа. Но скажите, почему их все бросили, оставив один на один со всеми несчастьями? Этого у нас не одобряют». Далее, как это нередко случалось в переписке с Гриммом, во французском тексте появляется вставка на немецком языке: «Им нужно бежать оттуда, больше нельзя терпеть того, что с ними делают. Даже Карлу I в Англии не приходилось снести такого позора».

Одна эта фраза не оставляет, на наш взгляд, сомнений в том, что уже во второй половине мая российская императрица не только располагала конкретной информацией о намерении Людовика XVI бежать из Парижа, но и одобряла подобные планы. Апрельское письмо Гримма было доставлено в Петербург «молодым Сомбрейлем», которого Гейман командировал за пределы Франции под предлогом покупки лошадей. Вряд ли стоит сомневаться, что в привезенных им двух «увесистых пакетах» содержалась информация о «большом проекте» (Екатерина, кстати, оставила Сомбрейля на русской службе, ответ был передан Буйе через младшего Бомбеля).

Впрочем, будто в расчете на будущих скептиков, императрица позволила себе еще одну обмолвку. Вдоволь потешившись над неуместной таинственностью, с которой Гримм обставил передачу пакетов, Екатерина не удержалась от реприманда: «Я думала, что найду в них как минимум составленное по всей форме приглашение от мужа или от жены (Людовика XVI и Марии-Антуанетты. – П. С.) с просьбой оказать содействие в их освобождении (une invitation en forme pour m'engager de les dégager)»[428]. Думаем, что эта фраза закрывает дискуссию о том, знала ли Екатерина о готовившемся побеге Людовика XVI из Парижа.

Продолжив письмо на следующий день, 2 июня, императрица сходу подтвердила готовность принять маркиза Буйе и «доброго кавалерийского генерала» Геймана на русскую военную службу. При этом она, однако, добавляет, что русские генералы с 1766 г. одержали больше побед, чем все французы вместе взятые, – мы их примем, но «что можно сделать для тех, кто сам не хочет себе помочь?»

Финансовые условия, предложенные Буйе: 4600 рублей жалования генерал-аншефа, на экипаж 10 тысяч, столовых денег – 6 тысяч (в год), пенсия – 2 тысячи рублей. Гейману обещан был чин генерал-майора, жалование – 2760 рублей, столовых – 3000 рублей в месяц и 2 тысячи дукатов на переезд. Буйе и Гейману было разрешено привезти с собой от 10 до 12 офицеров чином до подполковника, желательно инженеров и с опытом практической работы. На русскую службу принимались и дети Буйе.

Вместе с тем, с обычной своей способностью реалистически анализировать ситуацию, Екатерина мягко, но недвусмысленно намекает Гримму, что Буйе и Гейман могли бы поискать себе занятие во Франции. С учетом планов Гримма «поехать на берега Бурбонны» она просит его поинтересоваться по дороге, справедливы ли слухи, что дезорганизация армии вызвала контрреволюционное движение. Если так, «то я думаю, что два ваших генерала могли бы оказаться небесполезными».

Выговор получил и Гримм – за своего курьера, который посвятил в секрет своей поездки Нассау-Зигена, что, по мнению Екатерины, делать было совсем не обязательно. Кроме того: «Ваш посланец появился здесь с таким таинственным видом, что поверенный в делах Жене тут же решил, что он приехал готовить контрреволюцию. Признаюсь, я хотела бы, чтобы господин Буйе уже находился вне пределов Франции, поскольку его замысел вызывает подозрение; никогда в жизни не видела я более нескромных людей, чем вы, французы. Если вы не говорите что-то словами, то выражаете все жестами и поведением, напуская на себя таинственность, застегиваясь на все пуговицы и придавая важный вид в тех случаях, когда в этом нет совершенно никакой необходимости»[429].

Как говорится, без комментариев.

Уже после катастрофы в Варенне, 30 августа 1791 г., Екатерина писала Гримму, как бы подводя ее итоги: «Думаю, самая большая трудность в побеге короля состояла в нем самом. И это меня огорчает; королева знала своего мужа и не покинула его, она права – но вот Вам еще одна причина, которая затрудняла бегство»[430].

Имя Буйе еще не раз появлялось в переписке императрицы с Гриммом. 1 сентября 1791 г. Екатерина, узнав, что он встал под знамена Густава IV, не без обиды пишет, что, как ей кажется, голова Буйе все же «пострадала во время бегства короля». Впрочем, он может поступать в любую службу – «мне от этого ни плохо, ни хорошо»[431].

16 сентября императрица подтверждает, что получила «огромное письмо» от маркиза Буйе с двумя приложениями. В одном из них детально излагается история бегства короля, завершившегося его задержанием, – следовательно, «что б он там ни говорил, этот план был неудачным». В другом приложении помещена, как пишет Екатерина, «пропаганда, которая меня смешит»[432].

Буйе получил ответ, что сделанное ему предложение о вступлении в русскую службу «потеряло силу» и «может рассматриваться сейчас только как подтверждение того внимания, которое проявлялось императрицей к любому человеку, который хранит верность своему королю»[433].