Об отъезде Людовика XVI из Парижа Екатерина I I узнала в воскресенье, 29 июня (11 июля н. ст.), из донесения своего представителя в Берлине М. М. Алопеуса. В «Дневнике» кабинет-секретаря А. В. Храповицкого за этот день говорится: «Ее Величество сказывать изволила, по уведомлению Алопеуса из Берлина, что король Французский в препровождении 8 т. дворян, с королевою и всей фамилией, 9/20 июня выехал из Парижа и достиг Mont Denis; должно быть Montmedy. О сем посланы письма к принцу Нассау и Senac de Melhan»[360].
Сенак де Мельян, эмигрант, литератор, жил в России с мая 1791 г. по приглашению Екатерины, предполагавшей поручить ему написание истории России в XVIII веке[361]. На записке императрицы, адресованной ему, стоит точное время отправки – девять часов утра. В пространном ответе, отправленном в два часа пополудни, С. де Мельян, автор странного сочинения, в котором он сравнил Екатерину с… собором Св. Петра, увидел высший промысел в том, что это известие поступило в Петербург в Петров день[362].
Вторая записка Екатерины – принцу Нассау-Зигену – гораздо интереснее. Вот ее текст: «Принц, 9(20) июня король Людовик XVI, королева, дофин, брат и невестка короля выехали из Парижа и благополучно прибыли, брат и невестка короля в Монс, а король в Монмеди, сопровождаемый 8 т. французских дворян. Брат короля сообщил эту радостную весть из Монса г. графу д'Артуа, который из Кобленца едет в Монмеди, чтобы присоединиться к королю, своему брату. Должно думать, что маркиз де Лафайет оказал содействие насчет отъезда короля. Граф д'Артуа сообщил об этом из Монса некоему Роллю, который состоит агентом его в Берлине: от него-то и получено это сведение»[363].
Упоминание о Лафайете отсутствует в донесении М. М. Алопеуса от 18(29) июня, текст которого известен и давно опубликован[364]. Отсутствуют такие упоминания, насколько нам известно (во всяком случае, со ссылкой на Артуа), и в обширной мемуарной литературе, где вопрос о реакции в кругах французской монархической эмиграции на задержание Людовика XVI в Варенне рассматривается весьма подробно. Вывод прост: похоже, что у Екатерины имелись собственные источники информации о событиях во Франции, но по каким-то причинам она их не раскрывала. С большой степенью вероятности можно предположить, что какие-то сведения о подготовке побега мог привезти находившийся в Петербурге в начале июня виконт Сомбрейль, сын знаменитого графа Сомбрейля, начальника Дома инвалидов, так достойно показавшего себя в июльские дни 1789 г.[365] Судя по ряду признаков, о которых мы поговорим чуть позже, приезд виконта в российскую столицу – кстати, по поручению генерала Буйе – имел прямое отношение к подготовке бегства. Кроме того, вряд ли стоит забывать, что вхожий в ближний круг императрицы шведский посол в Петербурге Штединк был близким другом и Ферзена, и Лафайета.
Впрочем, как бы там ни было, но в счастливом неведении относительно исхода побега королевской семьи из Парижа Екатерина оставалась недолго. Запись Храповицкого за тот же день, 29 июня: «Но к вечеру узнали, что король 8 т. с собой не имел, ехал переодетый под чужим именем и на пути опознал их le maître de poste de S-t Menehoul et à la poste voisine de Varenne la municipalité. et les guardes nationaux[366] их поворотили в Париж»[367].
Интересный штрих: c трудом, по-видимому, расставаясь с иллюзией успеха, Екатерина проинформировала Мельяна о новом повороте событий только в среду, 2(13) июля. К этому времени она располагала уже новым, более подробным донесением М. М. Алопеуса, сообщившего, что «первые сведения о бегстве короля, дошедшие до графа Артуа, были не во всем верны. Не только Его Величество не успел доехать до Монмеди, но даже и в С. Менегу (так в тексте. – П. С.) он был без прикрытия». И далее, вероятно, неверным отголоском слухов, которые распространялись по германским княжествам: «Дворянство, сопровождавшее Их Величества, состояло не из 8 т.; тут было всего лишь несколько сотен, да и те при первом выезде из Бондийского леса тотчас же разъехались в разные стороны, чтобы не возбудить подозрения насчет того, что в карете мог находиться король»[368].
Некоторые сомнения в исходе вареннского дела могли какое-то время поддерживать путаные депеши, поступившие от чрезвычайного посланника в Гааге Степана Колычева (на обороте конверта помета о получении 9 июля н. cт.). В первой, датированной 25 июня, со ссылкой на эстафету из Парижа говорилось: «О выезде из Парижа короля Французского с фамилией спознали здесь вчерась. Неизвестно по сю пору, где Его Величество обретается, ни же какую дорогу взял, кроме того, что в прошлый понедельник, в полночь, был он за три лье от Парижа». Граф Прованский «прибыл в Монс, а король, как предполагают, поехал в Люксембург чрез Живетт, в 60 лье от Парижа, чтобы встретить на границе войска австрийские для охранения его». Постскриптум: «Пред самым сего отправлением получено из Амстердама известие, якобы королева с дофином прибыла в Брюссель, а король в Шарлемон (!) на границе Австрийских Нидерландов». И только во втором постскриптуме, написанном 28 июня, наконец сообщается, что «теперь доподлинно известно, что Их Величества остановлены близ Клермона в городе Варенн, лежащем у реки Маса»[369].
Более подробная и, надо сказать, достаточно объективная картина вареннских событий сложилась у Екатерины ко второй половине июля, примерно через месяц после задержания короля в Варенне. Посланник Екатерины во Франкфурте Н. П. Румянцев в шифрованной реляции от 4(15) июля 1791 г. – со ссылкой на неназванного «друга», похоже что Бретейля, – докладывал: «Короля склонили бежать для того, что император не хотел вступиться в дело его, доколе сей монарх и королева не будут совершенно охранены от буйства парижской черни. Короля просили тот же путь принять, который взял брат его, и, въехав в границу Австрийских Нидерландов, возвратиться другим краем через свое государство в город Монмеди; но он по упрямству избрал другой, утверждая, что в Варенне народом любим и имеет в оном городе много сообщников. Не хотел и на то склониться, чтобы отделить от себя дофина и разным с ним путем ехать. Будучи остановлен, не позволил сообщникам никакого сопротивления; и когда обратились они к королеве, то и она сказала: „Не могу я повелеть лить кровь подданных наших“. Короля стали просить, чтобы по малой мере медлил в Варенне и дал время прибыть генералу де Буйе, спешащему на освобождение его; но тут монаршего духа не стало. Он ответствовал, что он в полону и ему ни повелевать, ни противиться не можно. Переговоры о побеге и решительное склонение на сие учинились посредством известного графа Ферзена»[370].
В депеше от 15(26) сентября 1791 г. Румянцев излагает уже собственную беседу в Спа с бароном Бретейлем. Барон, переживавший нелучшие времена и очень заинтересованный в финансовой и политической поддержке со стороны России, заявил, что, «прибыв в Монмеди, король имел в виду сразу же открыть свое сердце Екатерине II, чтобы рассказать ей полностью и не утаивая ничего о сложившейся в его королевстве ситуации». И далее. «Барон, говоря о бегстве короля и неуспехе этого предприятия, сказал мне, и я умоляю Ваше Величество обратить внимание на это выражение: „партия кабинета“ (то есть его собственная. – П. С.) была хорошо исполнена. Проиграла военная партия, отвечавшая за военную часть»[371].
К концу июня подоспело письмо от самого генерала Буйе, позже, в 1793 г., рапорт Лагаша, приведенный нами в предыдущей главе. А осенью 1793 г. на бельгийской границе возле городка Мобеж австрийцами был арестован и почтмейстер Друэ. Российский консул в Брюсселе Фациус подробно проинформировал Екатерину о данных им показаниях: «Он искренне признался, что в решающей мере способствовал аресту короля в Варенне, и даже рассказал о всех обстоятельствах этого дела и о средствах, которые он использовал для его осуществления». Вот его слова: «К нему пришел почтмейстер Шалона-на-Марне, который сообщил, что в только что проехавшей карете находился король, бежавший вместе со своей семьей, и что один из адъютантов господина де Лафайета, посланный вдогонку, был вынужден остаться в Шалоне из-за сильной усталости. Сразу же после этого он, Друэ, оседлал лучшую лошадь и отправился в сторону Клермона-на-Аргонне, полагая, что король будет проезжать через Верден. Однако, встретив своих почтальонов, которые возвращались, он узнал от них, что карета ехала по дороге в Варенн. Он вернулся, обогнал карету и трех телохранителей, одетых как курьеры, и прискакал в Варенн за полчаса до прибытия короля. Он предупредил муниципалитет, а затем, вспомнив, что в то время, как меняли лошадей в Сент-Менеу, в город прибыл отряд, который должен был эскортировать короля, решил, что то же самое может случиться и в Варенне. Чтобы воспрепятствовать неблагоприятному развитию событий, он поспешил к мосту, который служил единственным выездом из города. Рядом случайно оказалась карета, которую он поставил поперек моста, полностью перегородив выезд.
Друэ признал, что в качестве члена Конвента сыграл свою роль в смерти короля. На вопрос, не мучила ли его совесть, он ответил, что иностранные государства, осадившие в 1792 г. Лилль, взявшие Верден и Лонгви во имя короля Франции, поддерживали, как он подозревал, связи с Тюильри. Все попытки обсудить с этим негодяем причины и следствия совершенного непростительного зверства были бесполезны. Вот они – нынешние законодатели Франции! Он завершил свои ответы суровой истиной, когда сказал после того, как ему напомнили все зверства Конвента: „Конвент виновен не более других. Те, кто сделали революцию, более виновны, чем он. Когда взбаламученный народ начинает действовать, трудно его остановить“»[372].
Всесторонне, если не сказать – избыточно, была информирована российская императрица о неприглядном политическом контексте, в котором готовился Варенн. Избыточно – потому что в Петербург поступали сообщения от обеих сторон, причем и те и другие постоянно чернили друг друга, не понимая, что тем самым сбивают с толку и императрицу, перестававшую порой понимать, чего от нее добиваются. Вот один лишь, но яркий пример. В подборке А. Я. Полякова отложилась «Заметка NN от 1 февраля (21 января) 1792 г». Анонимный автор (как мы полагаем, В. Эстергази, представлявший в те годы в Петербурге принцев-эмигрантов) сочными мазками нарисовал картину интриг, предшествовавших драме в Варенне: «Бретейль, используя имеющиеся у него полномочия короля, требовал повсюду, чтобы ничего не делалось до исполнения проекта, одобренного королем (бегства из Парижа. – П. С.), о котором не знали принцы, находящиеся в эмиграции, и о котором мы узнали только после бегства короля и его семьи. Замысел Бретейля состоял в том, чтобы граф Артуа и принц Конде никак не участвовали в спасении короля из опасения, чтобы они таким образом не вошли в Королевский совет или не продвинули в него своих людей. Бретейль хотел составить Совет исключительно из собственных креатур, таких как епископ Памье, Буйе, Бомбель и некоторых других, преданных ему лично».
Интересны и изложенные в «Записке» подробности мантуанской подделки: «В ходе беседы Артуа с императором в Мантуе обсуждался проект бегства короля. Однако связанные с этим опасности представлялись слишком серьезными, а надежда на успех оставалась ничтожной. Кроме того, в феврале – марте принцы согласовали в Тюильри ответы на вопросы о положении короля, которые были затем поднесены королю графом Альфонсом Дюрфором, а затем сообщены Вашему Императорскому Величеству (возобладало мнение. – П. С.), что пытаться бежать не имело смысла не только потому, что шансы на успех были слишком малы (император просто не успевал прийти королю на помощь). Следовало вообще отказаться от идеи. События показали, что господин Буйе, ожидавший десять тысяч австрийцев в Люксембурге, не нашел там никого».
И наконец: «Король все же выехал из Парижа, был задержан, возвращен пленником в столицу. Однако если бы он даже прибыл в Монмеди, совершенно не факт, что он оказался бы в безопасности, потому что даже эрцгерцогиня не имела ни малейшего понятия о том, что происходит, не были отданы приказы в отношении передислокации войск. Даже граница с Люксембургом оставалась полностью неприкрытой»[373].
Так подробно разобраться в этих деталях мы пытаемся, поскольку они показывают, как важны механизмы «испорченного телефона» – естественного искажения информации при устной передаче – для формирования политизированных стереотипов восприятия происходивших событий. Существенно, что при попытке представить в свою пользу детали (чем, собственно, и занимались все прямо или косвенно вовлеченные в ситуацию лица) неизбежно менялся и смысл информации. В результате, допустим, 800 гусар и драгун, которые должны были встречать короля после Шалона, превращались в явление совсем другого порядка: 8 тысяч дворян, якобы сопровождавших его от самого Парижа. Американский историк Тимоти Тэккет, исследовавший, как распространялась в июне 1791 г. во французской провинции новость о побеге короля из Парижа, убедительно показал, какой мощный в плане консолидации нации на антимонархической основе эффект несли в себе подобные процессы[374].
Кроме того – и это не менее существенно, – алгоритм восприятия итогов Варенна с повторяющимися переходами от эйфории к скорби и обратно был характерен не только и не столько для Петербурга. В определенном смысле можно говорить о стереотипной реакции всей монархической Европы. Эстергази, Бомбель, Буйе, ряд других мемуаристов оставили яркие описания того, как Артуа по ряду косвенных признаков (шведский король «мерял комнату шагами», ожидая чего-то в Аахене, Прованс попросил свою фаворитку герцогиню Бальби, собравшуюся было в Париж, задержаться в Брюсселе) начал подозревать, что побег состоится без его участия. Затем, «задыхаясь от радости и беспокойства»[375], принялся метаться из Кобленца в Монс, оттуда в Брюссель на встречу с Провансом, который неспешно двигался к французской границе в направлении Монмеди[376]. С полудня 23 июня, когда Monsieur объявился в Монсе (по странному совпадению, в гостинице, в которой Элизабет Салливан ожидала Ферзена), франко-нидерландскую границу в разных направлениях пересекали все, кто хоть как-то был причастен к этой истории. Молодой Буйе, направляясь с письмами от отца к эрцгерцогине Марии-Кристине, встретил епископа Памье, спешившего по приказу Бретейля в Монмеди навстречу королю. Буйе остановил Бретейля и Памье, а затем и адъютантов Прованса, сам генерал – Ферзена, которого случайно встретил в Арлоне.
Кстати, об Арлоне. Сразу же после задержания короля полковник Матье Дюма, которому было поручено Лафайетом разобрать остававшиеся в Меце бумаги генерала Буйе, нашел у него на столе карту двух военных лагерей, одного – вблизи Монмеди, другого – по ту сторону границы, в Арлоне. Дюма утверждал, что сжег карту как компрометировавшую и короля, и Буйе[377].
Среди бесчисленных предположений о причинах неудачи, высказывавшихся по горячим следам участниками событий, Буйе особо выделяет версию о том, что граф Прованский, удивительно легко добравшийся до Монса, купил свободу тем, что выдал якобинцам время и маршрут побега короля[378]. Впрочем, насколько нам известно, прямое обвинение Прованса в предательстве (слухи на этот счет ходили в Версале и до и после 1791 г.) содержалось только в расширенном издании мемуаров Буйе 1906 г. Оно, на наш взгляд, абсурдно, однако свою разрушительную роль сыграло и в 1791 г., и после реставрации Бурбонов.
Реакция Леопольда II на вареннскую трагедию зеркально совпадала с реакцией Екатерины. Первое известие об отъезде короля из Парижа он получил, находясь в Падуе, 5 июля, причем тоже с подачи Артуа. Облегчение и радость австрийского императора неподдельно искренни. О том же свидетельствуют и немедленно написанное письмо сестре Марии-Кристине, и инструкции Мерси о том, что он поступает в полное распоряжение Людовика XVI, который наконец-то на свободе. Леопольд начинает готовить коалицию в поддержку французской монархии в составе государств бурбонского дома и Пруссии[379]. Отрезвление наступает на следующий день, хотя император цепляется как за соломинку за поступившие из Турина и Женевы сообщения о том, что король все же был отбит у мятежников войсками Буйе и находится в Брюсселе. Характерен постскриптум второго письма сестре: «Если все же королева Франции на свободе, покажите ей это письмо. Если нет, сожгите его»[380]. Только вечером того же дня у Леопольда больше не остается сомнений – и он клянется, что «никогда не простит этим людям того, что они сделали». Никаких имен, но признавать за Провансом полномочия регента (lieutenant du Royaume), которых он потребовал еще накануне, Леопольд откажется. Во время рейнского похода весной – осенью 1792 г. он будет третировать принцев так же, как это делала его сестра накануне Варенна.
Раздражение Екатерины после Варенна выплеснулось на Эдмона Жене, французского поверенного в делах в Петербурге. 9 июля на «обыкновенной с иностранными министрами конференции» у вице-канцлера И. А. Остермана он попросил личной аудиенции и «в крайней сокровенности поведал канцлеру о разных во Франции происшествиях, а особливо о последнем, относительно заарестования королевского». В этой связи Жене, племянник мадам Кампан, выразил сожаление по тому поводу, что «некоторые здесь люди, почитая его приверженцем противной королю партии, весьма его осуждают». Между тем он не держится ни королевской, ни аристократической партии, а просто «выполняет посылаемые ему повеления с должным к высшей власти почтением».
Дальше, впрочем, пошел другой текст: Жене, очевидно в соответствии с инструкциями, выразил надежду на то, что «Его Величество возвратит к себе доверенность нации своей, и не сомневается, чтобы он в этом преуспел, ибо уверен, что здравомыслящая часть Учредительного собрания стараться будет о сохранении ему престола, который было он самовольно оставил». Закончил Жене недвусмысленным предупреждением против внешнего вмешательства в дела Франции, поскольку оно «послужило бы королю Французскому в нынешнем положении дел более во вред, нежели в пользу, ибо озлобило бы против него весь народ»[381].
Остерман, разумеется, не стал комментировать высказывания Жене, но императрице доложил. Первую, скорее, импульсивную реакцию Екатерины отразила ее записка А. А. Безбородко, написанная сразу же после доклада Остермана. В ней, в частности, говорилось о необходимости «с венским и иными дворами условиться, чтобы когда французское Народное собрание объявит от себя, что оно со всеми державами хочет жить в согласии, им ответствовать и требовать освобождения короля Людовика XVI, его супруги и фамилии, и в противном случае от них не принимать министров, а своим приказать выехать, кораблей их не пускать в гавани, а всех присягнувших Собранию не терпеть нигде; королевской же партии дать покровительство, понеже сие дело есть дело всех королей»[382].
Вскоре, однако, под воздействием принцев-эмигрантов и шведского короля Густава III, пытавшегося форсировать создание антифранцузской коалиции, Екатерина ужесточила акценты. Через месяц, 20 августа 1791 г., Остерман, отведя Жене в сторону, посоветовал ему не появляться при дворе после возвращения Екатерины из Царского Села, мотивировав это «продолжающимися в отечестве его печальными обстоятельствами»[383]. В феврале 1792 г. Симолин выехал из столицы Франции, обосновавшись в Брюсселе. А 8 июля того же года Жене по указу Екатерины был выслан из России в восьмидневный срок. 15 июля 1792 г. он покинул Петербург.