1

В 4.30 беглецы были в Клее, где к ним присоединился кабриолет с камеристками. Уже рассвело. Незадолго до шести прибыли в Мо.

После Мо закусили. Королева, предложив Мальдену выпить, передала ему фразу, произнесенную незадолго до этого королем: «Господин Лафайет сейчас, должно быть, находится в страшном затруднении»[313].

До Шантрикса королевская семья следовала без особых происшествий. Почтовую станцию в Ферте-су-Жуар, где свернули на объездную дорогу до Монтмирая, проехали в восемь часов, в Монтмирае были в одиннадцать. В полдень – Фромантьер. По графику Ферзена – Гогела, в этот час они должны были быть уже в Шалоне, до которого оставалось, однако, еще 50 километров.

Между тем беглецами овладевает опасное спокойствие. Они явно не следят за временем, и опоздание увеличивается едва ли не на каждой станции. Во Вьей-Мезон король выходит, чтобы «избавиться от воды», и в первый раз заговаривает с местными пейзанами о видах на урожай. То же самое повторяется на маленькой почтовой станции в деревушке Фромантьер[314]. На просьбы Мустье проявлять осторожность король отвечает: «Я не считаю это необходимым; кажется, наша поездка застрахована от любых инцидентов». На длинном склоне, который начался после Ферте-су-Жуар, король с детьми вышел из кареты и шел пешком до конца подъема.

В Шантрикс, небольшую деревеньку, три дома у дороги, прибыли незадолго до двух часов пополуночи. В первом доме, за сотню метров до моста, находилась почтовая станция. Король вел себя в Шантриксе так неосторожно, что можно было подумать, он делает это нарочно. Его узнал зять станционного смотрителя Жана Батиста де Ланьи Габриель Валле. Король не только позволил себя узнать, но и принял приглашение всей семьей зайти «освежиться» в дом станционного смотрителя, оставив ему на память две золотые монеты.

В 2.30 карета отправилась дальше, но сенсационная новость о том, кто в ней находился, побежала, опережая ее, по пути следования. Скорее всего, сменявшиеся кучера рассказывали об этом другим, а после того как карета уезжала, те «по секрету» сообщали об этом всем, кто их спрашивал. До поры до времени, да к тому же в небольших деревушках, это не производило столь опасного эффекта, как позже, в Сент-Менеу или Клермоне.

И тем не менее после Шантрикса беглецам перестало везти. Зять станционного смотрителя, взявшийся их проводить, проявил такое усердие, сев на козлы, что, проезжая через узкий мост над речкой, задел ободом за бордюр, колесо отскочило и беглецам пришлось надолго задержаться. Отставание от графика возросло еще больше.

В четыре с небольшим прибыли в Шалон. К этому времени опоздание составляло уже около четырех часов. На почтовой станции, находившейся у выезда из города, король, по всей видимости окончательно расслабившись, выглянул из-за портьеры, занавешивавшей окно. На этот раз он был узнан кем-то, кто сразу же сказал об этом станционному смотрителю Вьету. Однако Вьет, монархист, без сомнения предупрежденный зятем смотрителя из Шантрикса, проявил разумную осторожность. Тогда человек, узнавший короля, предупредил мэра по имени Корез. Но тот, также, очевидно, питавший симпатию к королю, предупредил об ответственности за последствия в случае ошибки. Узнавший короля заколебался, затем вернулся на станцию, которая находилась в 500–600 метрах от мэрии, и увидел, что королевская карета уже покинула Шалон. Было шесть часов тридцать минут.

Королева говорила впоследствии, что после Шалона карету догнал всадник, крикнувший в окно: «Ваш план провалился, вы будете арестованы!»[315] Это, однако, не произвело впечатления на беглецов. По некоторым свидетельствам, после Шалона уже не только король, но и королева считали, что они спасены.

Между тем слухи, что король узнан, распространялись, как огонь в степи, от станции к станции. Беглецы, однако, об этом не подозревали, потому что разговоры начинались тогда, когда они уже были в пути.

Дорога от Бонди до Шалона составляла 40 лье – 222 км. Незадолго до побега она была отремонтирована, но карета двигалась исключительно медленно, хотя в принципе ее скорость, рассчитанная по поездке барона Гогела, позволяла достичь Понт-де-Соммевеля за 14 часов, с прибытием около двух часов после полудня[316]. Но путь занял около 18 часов. Мальден в воспоминаниях жаловался, что карета ехала слишком медленно. «Я не видел ни одной кареты, которая была бы сделана так неудачно», – отметил в свое время Шуазель. Достаточно сказать, что эмиссары Учредительного собрания проделали путь в два раза быстрее, чем королевская семья.

Король то вел себя как ребенок, то начинал хорохориться. Он рассматривал карту Кассини и Полный атлас Французского королевства, отмечая детали и имея вид школьника, отпущенного на каникулы. После Мо, как вспоминала мадам Турзель, он вдруг принялся восклицать: «Наконец-то я вырвался из этого Парижа, где пришлось хлебнуть столько ужасов. Будьте покойны, что в седле я буду вести себя совершенно не так, как до сих пор»[317]. После этого он зачитал вслух свое обращение к французам, составленное перед отъездом.

Ш. Эмон считает, что между Бонди и Шалоном король был узнан не менее четырех раз: жандармом Вотье около Мо, торговцем травами в Клее, кучером Пьером Леба, который отвозил двух камеристок с набережной Орсэ в Клее, Франсуа Пикаром, кучером с почтовой станции во Вьей-Мезон. Пикар, как и другие кучера, какое-то время хранил молчание, но 22 июня поехал в Париж и дал показания в мэрии[318].

2

Незадолго до семи часов утра Пьер Юбер, слуга в Тюильри, на цыпочках вошел в королевскую опочивальню и принялся убирать постель Лемуана, который уже переодевался. Ровно в семь камер-лакей подошел к алькову, в котором скрывалась королевская кровать, и почтительно раздвинул шторы.

Кровать была пуста.

Это открытие не очень удивило слуг – король мог провести ночь в апартаментах королевы. Через полчаса, однако, Юбер посоветовал Лемуану поинтересоваться у прислуги королевы, там ли король. На это последовал логичный ответ: поскольку ставни в спальне королевы не были открыты до сих пор, прислуга внутрь не входила.

Примерно в это же время было обнаружено, что в своей комнате нет и дофина.

Камеристка мадам Элизабет мадемуазель Шлик сказала, что накануне вечером сестра короля просила дать ей поспать лишних полчаса. После того как время истекло, стало известно, что на своих местах нет графини Турзель, мадам Брюнье и Невилль. Мадемуазель Шлик немедленно удалилась в свою комнату, собрала вещи и тоже исчезла.

Тем временем капитан Национальной гвардии Дюбуа, обязанностью которого было неотступно следовать за сестрой короля, вошел в комнату, где должна была спать девочка, но также не обнаружил ее на разобранной постели.

К этому моменту целая толпа слуг собралась у покоев королевы. Дверь в ее спальню была заперта изнутри на засов. Начали стучать, сначала тихо, потом громче. Никакого ответа. Тогда один из слуг осмелился пройти в спальню через вход, которым пользовался король. В спальне никого не было.

Ужасная весть пронеслась по дворцу, а затем вылетела на улицы Парижа:

– Король уехал.

К восьми часам улицы Парижа наполнились народом. Стотысячная толпа гудит. Звучит имя Лафайета.

Командующий Национальной гвардией, которому о побеге королевской семьи сообщил его друг депутат д'Андре, устремляется в Тюильри. По дороге он встречает президента Учредительного собрания Александра Богарнэ и мэра Парижа Байи. Во дворе Тюильри понурые офицеры охраны внимают кликушествующему Гувиону, который рассказывает всем желающим, что в эту ночь за выходом из Тюильри вдобавок к обычной охране наблюдали два командира батальона, капитан, адъютант самого Гувиона и еще один унтерофицер[319]. Гувион клянется, что дополнительная охрана была выставлена сразу же после того, как в 23.00 поступило последнее предупреждение о готовившемся в ту ночь побеге.

Богарнэ отправляется в Учредительное собрание, заседание которого должно начаться в девять часов. Тем временем Лафайет и Байи, с пристрастием допросив охрану, никак не могут решить, что делать. Допустимо ли задерживать королевский экипаж? Байи колеблется: король является главой исполнительной власти, и полномочия Учредительного собрания, не говоря уже о Лафайете, на его задержание сомнительны[320].

Лафайет, напротив, склонен действовать решительно. За несколько дней до побега он ручался головой, что короля хорошо охраняют, спровоцировав тем самым Дантона, который позже скажет: «Нам нужен король или ваша голова». Стоя перед волнующейся толпой у здания мэрии, Лафайет в считанные минуты принимает единственно правильное решение: он диктует своему адъютанту Жану-Луи де Ромефу приказ: «Враги революции похитили короля. Носитель этого уполномочен предупредить об этом всех добрых граждан. Им следует в силу того, что родина в опасности, вырвать короля из рук похитителей и доставить в Учредительное собрание. Оно скоро соберется, но тем временем я беру на себя ответственность за настоящий приказ». И постскриптум, написанный собственноручно: «Этот приказ относится ко всей королевской семье»[321].

С приказа немедленно были сняты 15 копий, и курьеры-добровольцы поскакали в разных направлениях: Суассон, Валансьен, Мец, Труа. Среди эмиссаров Лафайета был и Ромеф, который выбрал Суассон. Однако на мосту Людовика XV (в настоящее время мост Согласия) он, единственный из всех курьеров, был задержан ремонтными рабочими, проявившими революционную бдительность. Вынужденный вернуться, Ромеф ознакомил депутатов с текстом приказа и потребовал у Учредительного собрания снабдить его пропуском для свободного передвижения по стране.

Только в 12.30 Ромеф в сопровождении двух депутатов оказался у заставы Сент-Мартен с декретом Учредительного собрания, уполномочивавшим представителей местных органов власти, Национальную гвардию и армию «предпринять все необходимые меры для того, чтобы остановить следствия похищения, воспрепятствовав продолжению пути и поставив обо всем в известность Учредительное собрание»[322]. Если верить представленным им позднее отчетам, из Клее адъютант Лафайета собирался направиться по дороге в Бурже. Но некий продавец овощей, а затем и кучер Пьер Леба, отвозивший в Клее двух камеристок, сообщили ему, что видели ночью большую карету, которая направлялась в сторону Шалона, – в ней могла быть королевская семья. Эти сведения якобы и позволили Ромефу избрать правильную дорогу. Кроме того, на заставе он узнал, что один из эмиссаров Учредительного собрания капитан Байон, командир 7-го батальона Национальной гвардии, поскакал в направлении Шалона в полдень, то есть за час до Ромефа, с одним из 15 экземпляров приказа Лафайета.

Погоня началась, хотя не вполне понятно, кто кого преследовал. Дело в том, что, как было достоверно установлено, источником информации о маршруте, избранном королем, никак не мог являться Пьер Леба. В это время он рассказывал национальным гвардейцам о своих вчерашних приключениях, но совсем в другом месте. В связи с этим ряд историков полагают, что последующая гонка Ромефа за Байоном имела целью изъять у последнего приказ Лафайета о задержании короля и заменить его декретом Учредительного собрания[323]. Версия, на наш взгляд, логичная, поскольку Лафайет был, конечно же, готов уступить сомнительную честь задержания королевской семьи депутатам.

Тем более в случае верности предположения о причастности командующего Национальной гвардией к попытке спасти если не Людовика XVI, то его семью. А о том, что оно не лишено оснований, свидетельствует обвинение, открыто брошенное Лафайету в лицо Дантоном вечером 21 июня на заседании якобинского клуба: бегство короля – результат «широкого заговора», участником которого был Лафайет. Обращают на себя внимание и настойчиво повторявшиеся Лафайетом – даже после оглашения в Учредительном собрании обращения Людовика XVI к французскому народу – слова о «похищении» короля. И в середине июля, после возвращения короля в Париж и завершения следствия, установившего, что тот покинул Париж добровольно, Лафайет продолжал говорить, что он был похищен.

Г. Ленотр назвал решение Лафайета о задержании королевского экипажа, кстати встреченное дружными аплодисментами депутатов Собрания, государственным переворотом. А. Кастело полностью согласен с этим. В 1791 г. покушение на королевскую власть не могло быть охарактеризовано иначе[324].

Согласимся с классиками и мы. Днем 21 июня в Париже происходили не менее значимые события, чем вечером в Варенне. Приняв решение о задержании «похищенного короля», депутаты сделали решающий шаг в направлении десакрализации королевской власти.

Чрезвычайно любопытно, на наш взгляд, совпадение смыслов и даже деталей Варенна и освобождения Горбачева, «похищенного» в августе 1991 г. ГКЧПистами в Форосе.

Ровно через 200 лет – 1791–1991 гг. – совпадение цифр ошеломляющее: Форос стал нашим Варенном.

Впрочем, французский Варенн временами был элегантен.

Прибыв в мэрию, Лафайет попытался разрядить атмосферу.

– Сограждане, по гражданскому листу Людовику XVI выплачивается 25 миллионов. Сегодня каждый из французов получил один ливр ренты.

Смех в зале, аплодисменты.

Смеялись, однако, не все. Якобинцы, вчерашние друзья Лафайета, приняли 21 июня следующую резолюцию: «Людовик отказался от короны; с настоящего времени Людовик для нас никто»[325].

3

Почтовая станция в Понт-де-Соммевеле находилась примерно в километре от старого римского шоссе. Рядом с ней стоял домик станционного смотрителя, возле которого герцога Шуазеля ждал унтер-офицер его полка по имени Обрио, переодетый в костюм Национальной гвардии. С ним была лошадь Шуазеля под седлом. Герцог заранее посвятил Обрио в планы побега.

Незадолго до полудня со стороны Сент-Менеу в Понт-де-Соммевель въехали 40 (по другим данным, 30) гусар полка Лозена под командованием лейтенанта Буде и прибывшего из Меца, где находилась штаб-квартира Буйе, Гогела. Гусары появились в Понт-де-Соммевеле к тому времени, когда ожидался приезд короля, чтобы не возбуждать излишнего любопытства. Тем не менее их пребывание в Сент-Менеу вызвало подозрение у местных властей.

Прибытие короля ожидалось в час, самое позднее в 2.30, однако миновала половина третьего, а королевская карета все не появлялась. Крестьяне начинают открыто расспрашивать солдат о цели их приезда. Проходит слух, что войска прибыли для того, чтобы силой взыскать с местных крестьян долги герцогине д'Эльбез, которые не были ими своевременно заплачены. Ответы офицеров, видимо, так неловки, что начинают бить в колокол, созывая общий сбор. Шуазель пытается успокоить крестьян, но появляется вино, против которого он бессилен.

Головы у Шуазеля и Гогела идут кругом. Если бы король не смог покинуть Тюильри или не доехал до Бонди к половине четвертого, то Валори обязан был скакать во весь опор в Понт-де-Соммевель и предупредить Шуазеля. В этом случае герцогу предписывалось вернуться в Варенн, разворачивая встречные отряды[326]. Одновременно он должен был немедленно направить к Буйе Гогела, чтобы, как писал впоследствии Буйе в своих мемуарах, «…предпринять меры, необходимые для моей безопасности и для безопасности других персон, которые были бы скомпрометированы»[327].

Но шел пятый час, а ни кареты, ни Валори все не было. Их отсутствие было расценено встречавшими как признак катастрофы. Не будем забывать, что для Шуазеля и военных, вовлеченных в обеспечение побега, речь шла и о личной безопасности, возможно, о жизни и смерти. Один из современных исследователей вареннской истории верно замечает, что «они ожидали с рукой, верноподданнически протянутой, чтобы помочь королю выехать из Парижа, но с глазами, обращенными в направлении границы»[328]. К тому же, мало кто из офицеров верил в возможность, а может быть и целесообразность побега. Франсуа Буйе, младший брат Луи, отправляясь в Варенн, открыто говорил, что не поверит в успех, пока Гогела лично не скажет ему, что видел короля в Понт-де-Соммевеле. Так же, похоже, был настроен и сам генерал.

Буйе в позднейшей полемике с Шуазелем утверждал, что он и Гогела имели приказ ожидать короля до наступления ночи и задержаться в Понт-де-Соммевеле как можно дольше[329]. С этим корреспондирует и заявление Франсуа Буйе, говорившего, что у него был приказ покинуть Варенн не раньше четырех часов утра[330]. Но установить истину во всех деталях вряд ли возможно: запечатанные и вручавшиеся по прибытии на место приказы Буйе немедленно сжигались командирами отступавших отрядов.

Ясно, однако, что Шуазелю и другим офицерам предписывалось всеми мерами избегать провоцирования народных волнений, которые могли бы затруднить проезд кареты короля. Сориентироваться в такой ситуации было бы непросто и человеку более опытному. Шуазель же был молод, импульсивен при принятии решений. Мадам Кампан, в частности, считала его назначение командующим на участке, где успех был определяющим для судьбы всего предприятия, решающей ошибкой. Находившийся рядом Гогела тоже вряд ли был хорошим помощником – во многом из-за его ошибок, как мы увидим, начались волнения в Сент-Менеу, оказавшие, по-видимому, влияние и на настроения Шуазеля.

К тому же на пике волнения, когда Шуазель и Гогела в очередной раз обсуждали, что делать, прогуливаясь по дороге, которой должен был следовать король, появился Обрио с информацией: они находятся в Понт-де-Соммевеле не в ожидании, как было объявлено местным властям, провоза крупной суммы денег для армии Буйе, а для «встречи и сопровождения королевы, а быть может и самого короля», бежавших из Парижа[331]. Источником этой информации большинство исследователей считает прибывшего с Шуазелем в Понт-де-Соммевель Леонара, который, очевидно, и проболтался служанке.

Шуазель приходит к выводу, что в создавшейся ситуации присутствие войск в Понт-де-Соммевеле будет скорее вредно, чем полезно для безопасного проезда короля. Он решает отвести войска в Варенн в соответствии с имевшейся у него (и впоследствии тоже сожженной) скорректированной письменной диспозицией Буйе, привезенной Гогела. А поскольку в связи с волнениями в Сент-Менеу и Клермоне в Варенн было решено возвращаться по объездной дороге, он направляет записку д'Андуэну и Шарлю де Дама: «Не похоже, что деньги будут привезены сегодня. Я уезжаю на соединение с господином Буйе. Завтра Вы получите новые приказы»[332].

Затем Шуазель приказал вынуть из своего кабриолета бриллианты мадам Элизабет. Он лично повезет их в Варенн. Записка была передана слуге Шуазеля, отправленному в сопровождении Леонара по маршруту, которым должен был следовать король. Они выехали после четырех часов.

Шуазель покинул Понт-де-Соммевель около половины шестого.

Дискуссии вокруг оценки действий Шуазеля не утихают на протяжении почти двух веков. По преобладающему мнению, на нем и на Гогела лежит ответственность за слишком поспешный отвод войск – король появился в Понт-де-Соммевеле через три четверти часа после того, как его покинули драгуны Шуазеля. Вполне обоснован и упрек маркиза де Буйе, что Шуазель и Гогел не оставили, как он им предписывал, заградительного отряда на дороге, по которой в случае проезда кареты могли направиться преследователи. С другой стороны, о каких заграждениях могла идти речь, если карета не проехала?

Ряд историков (П. и П. Жиро де Курсак, Ж.-П. Перрен) усматривают в действиях Шуазеля и Гогела злой умысел. Есть и такая точка зрения: Шуазель при первой возможности хотел выйти из игры, поскольку после поездки в Париж у него появились подозрения, что Лафайет знал о побеге и наблюдал за ним, ожидая, что королю не удастся осуществить задуманное и он дискредитирует себя.

Строго говоря, в создавшихся обстоятельствах Шуазель действовал достаточно адекватно. После того как он вывел войска, в Понт-де-Соммевеле воцарилось спокойствие, что позволило королю проехать этот пункт без проблем. Единственное существенное замечание – он мог бы оставить кого-то в Понт-де-Соммевеле, с тем чтобы при необходимости контролировать ситуацию. Логично было бы оставить Гогела. Шуазель этого не сделал, вполне заслужив тем самым упрек в том, что «покинул пост высшей важности, на котором должен был придать импульс всем другим, и отвел отряд, не оставив никого на месте».

Королевская карета достигла Понт-де-Соммевеля в четверть седьмого. Валори, прискакавший раньше, не нашел в городе никого и был весьма удивлен. Станционный смотритель подтвердил Валори, что гусары были в городе, но уехали около часа назад.

Последнюю станцию перед Сент-Менеу – Орбеваль, небольшую ферму с часовней, проехали в семь часов. Королевская карета двигалась по-прежнему неспешно.

Кстати, совсем рядом с Орбевалем находится деревня Вальми. Знаменитые мельницы Вальми, в виду которых через год, летом 1792 г., будет разбита Рейнская армия, спешившая на помощь французской монархии, должны были быть видны с дороги.