Самой рискованной частью плана побега был выход из Тюильри. Дворец, где вместе со слугами постоянно обитало около 2 тысяч человек, охранялся 600 национальными гвардейцами под командованием заместителя Лафайета генерал-майора Гувиона, который, кстати сказать, сам жил в помещении кордегардии, находившемся у главных ворот в королевский двор. Тюильри напоминал военный лагерь. Часовые и патрули были повсюду: во внутренних дворах, у всех выходов из дворца, на лестницах, в каждом из бесчисленных залов и коридоров, днем и ночью. Если к этому добавить бдительность многочисленной прислуги, значительная часть которой уже была распропагандирована революционерами, побег можно было бы считать невозможным.
К тому же с февраля 1791 г., после того, как тема побега королевской семьи, одной королевы или даже «похищения короля» неоднократно становилась предметом жарких дебатов в Учредительном собрании, звучала на страницах французских и европейских газет, режим охраны Тюильри еще более ужесточили. И тем не менее Лафайету и Гувиону продолжали поступать серьезнейшие сигналы о подготовке побега. 21 июня 1791 г., в день побега, давая показания на чрезвычайном заседании Учредительного собрания, Гувион сделал следующее заявление: еще 21 мая, «в субботу, накануне Пятидесятницы, командир одного из батальонов Национальной гвардии предупредил меня, что во дворце королевой был составлен план побега, в соответствии с которым планировалось похитить дофина и мадам Руаяль. Я сказал, что хотел бы переговорить с лицом, предоставившим ему эту информацию, и на следующий день, в праздник Пятидесятницы, мы увиделись (это была женщина). Она указала на коридор, который вел в апартаменты г-на Виллекье, сказав, что королева хотела бежать этим путем и заказала дубликаты ключей к ним. В пятницу брат этой женщины подтвердил мне эту информацию»[290]. Выяснилось также, что ранее она (по всей видимости, известная мадам Рошрейль) сообщила об отправке королевой в Брюссель своего туалетного столика, даже передала Лафайету кусок серой ткани, из которой было сшито платье, подготовленное Марией-Антуанеттой для побега.
Гувион особо подчеркнул, что вся стекавшаяся к нему информация свидетельствовала о подготовке побега только королевы с детьми. Он прямо сказал, что никаких признаков подготовки бегства самого короля не наблюдалось. Более того, ему было известно, что как раз в это время «королю были даны заверения личного характера» (очевидно, Лафайетом) о том, что после принятия конституции, подготовка которой должна была завершиться в июле, его личная власть только усилится[291].
У Лафайета были и другие источники информации как среди слуг, так и, по всей видимости, в ближайшем окружении Марии-Антуанетты, не оставлявшие сомнений в том, что готовится побег. Он мог не знать деталей, даты (возможно, потому что она беспрестанно менялась). Однако признаков подготовки побега было так много, что с 12 июня численность патрулей, дежуривших в Тюильри, была удвоена, а с 19 июня – и утроена. Все кареты, выезжавшие из дворца, досматривались, все выходы, кроме главного, на ночь закрывались.
Самое любопытное: Гувион абсолютно точно назвал маршрут, которым большинство членов королевской семьи вышли из дворца.
Апартаменты герцога Виллекье на первом этаже Тюильри, пустовавшие после того, как он эмигрировал, имели отдельный выход во Двор принцев. 11 июня Мария-Антуанетта действительно потребовала себе дубликаты ключей от них, одновременно переселив одну из фрейлин, по некоторым сведениям, ту самую мадам Рошрейль. Ее комната выходила в коридор, по которому можно было попасть в апартаменты Виллекье из покоев королевы.
Королевская семья занимала бо́льшую часть крыла, выходившего к Сене. Окна спальни, туалетной комнаты и частного салона Марии-Антуанетты были обращены в сад. На антресолях – библиотека королевы, прачечная и салон для игры в карты; выше, на втором этаже, находились спальни детей, за ними – спальня короля, его парадный салон, где проходила церемония отхода ко сну. Комнаты на первом этаже соединялись между собой двумя небольшими лестницами, выходившими в длинный темный коридор, по другую сторону которого находились комнаты придворных. Двери в них, однако, всегда оставались закрытыми, их жильцы пользовались застекленными выходами во Двор принцев. В располагавшихся на этой же стороне залах второго этажа были парадные покои: Галерея послов, зал заседаний Совета, окна которых выходили в сторону площади Карусель.
Эта часть дворца охранялась, как предписывалось в многочисленных инструкциях, à vue – не спуская глаз. Слуги, лакеи, охранники ночевали рядом с членами королевской семьи, в коридорах, парадных залах, в биллиардной, прачечной, словом, везде. Валори, один из трех телохранителей, посланный накануне побега Марией-Антуанеттой проверить настроение Гувиона, оставил яркое свидетельство того, каким образом охранялся большой коридор на личной половине: «Патруль, наблюдавший за коридором, в который выходила комната (где его возвращения от Гувиона ожидала королева. – П. С.), контролировал и выходы из апартаментов дофина. К маленькой двери, за которой меня ждала королева, можно было подойти и постучать в дверь условленным образом только после того, как патруль поворачивался спиной, направляясь в другую часть коридора. Г-н Валори (по обычаям того времени он пишет о себе в третьем лице. – П. С.), улучив момент, незаметно подошел к двери, но после того, как он дважды стукнул в дверь (надо было три раза. – П. С.), из одной из соседних комнат вышел человек, направившийся в сторону апартаментов дофина. Г-н Валори не стал стучать в третий раз, и королева, сидевшая на табурете по другую сторону двери, не открыла ее. Он продолжил свой путь по коридору, будто направляясь к дофину. Незнакомец идет впереди; г-н Валори заходит в приемную комнату, спрашивает кого-то из тех, кого заведомо не могло там быть, и только в этот момент замечает, что на незнакомце была генеральская форма; он решает, что это был Лафайет, – и убежден в этом и сегодня. Ошеломленный этой встречей, он поворачивает назад, поглядывая через плечо, не преследуют ли его. Увидев, что патруль все еще находился спиной к маленькой дверце, он стучит три раза – и дверь открывается. Оказалось, что королева прекрасно слышала два первых удара в дверь, а также звук шагов. Немного переведя дух после того, как она выслушала Валори, королева сказала: „Я узнала Лафайета по походке. Этот человек меня так пугает, что мне все время кажется, что я его вижу или слышу“»[292].
Однако по существу поручения, которое дала ему Мария-Антуанетта, информация Валори была скорее успокаивающей. Гувион, его старый приятель и земляк, хотя и показался ему «искренним и слепым конституционалистом», в то же время «имел честную душу и был за укрепление королевской власти». По словам Валори, по поводу газетных публикаций о неизбежном побеге Людовика XVI из Парижа он сказал: «Ручаюсь головой, что король не имеет ни малейшего желания покинуть Париж. Ему даны заверения личного характера, он знает, что после того, как в правительстве будут произведены желаемые изменения, он будет более могущественным, чем когда-либо»[293].
Мемуары Валори, кстати сказать, дальнего родственника Гувиона, помогают лучше представить непростую ситуацию, в которой находились не только узники Тюильри, но и их тюремщики. Лафайет, также ручавшийся в мае головой за то, что король не намерен бежать из Парижа, и, надо думать, имевший для этого основания, сам находился под растущим давлением со стороны радикалов – Камиль Демулен припомнит ему его неосторожное ручательство сразу же после задержания короля в Варенне. Бдительная мадам Рошрейль, любовница Гувиона, делилась своими опасениями не только с ним, но и с некоторыми депутатами от третьего сословия.
20 июня, в день побега, мэру Парижа Байи донесли о том, что Ферзеном заказана необычно большая карета, которая должна была в этот день выехать в направлении города Мо. Байи, обеспокоенный постоянно поступавшими сообщениями о готовившемся побеге, поручил Лафайету принять дополнительные меры по охране Тюильри. В соответствии с его распоряжением Гувион отдал приказание закрыть все выходы из Тюильри, опустить решетки на всех дверях, кроме главных. Особое внимание было уделено выходу из апартаментов Виллекье, за которым следили одновременно пять офицеров Национальной гвардии. Показания Гувиона подтверждает и граф де Сез, утверждавший, что у дверей Виллекье в ночь побега дежурили два командира батальона, капитан, адъютант Национальной гвардии и офицер центральной роты.
Объяснение происшедшего, как обычно случается в таких ситуациях, просто до банальности: наблюдение было сосредоточено на главном выходе из апартаментов Виллекье в королевский двор. Но королевская семья вышла через другую, застекленную дверь, которая постоянно была заперта и выходила во двор принцев.
В три часа дня 20 июня Париж, как и было условлено, покинул герцог Шуазель, выехавший вместе с куафером королевы Леонаром в Понт-де-Соммевель встречать короля.
За два часа до этого Леонар, который не был посвящен в тайну, был приглашен на половину королевской семьи. Мария-Антуанетта, спросив, может ли она рассчитывать на его преданность, передала ему запечатанный конверт с приказанием передать его Шуазелю, в полное распоряжение которого он поступал. Только выехав из Парижа, на подъезде к третьей почтовой станции в Мо, Шуазель сказал Леонару, что они едут по поручению королевы на границу с Фландрией, где ему предстоит выполнить важное задание.
В день побега Ферзен находился в Тюильри с восьми часов утра. В своем дневнике он отмечает, что еще в четверг, 16 июня, лично вынес вещи, которые Мария-Антуанетта брала с собой. 17 июня он ездил в парижские пригороды Бонди и Бурже, чтобы на месте ознакомиться с началом маршрута. В субботу, 18 июня, Ферзен вновь у королевы с половины третьего до шести вечера. В тот же день он отдал приказ каретному мастеру доставить карету во двор своего дома, по адресу Фобур Сент-Оноре, через три дома после ее пересечения с улицей Матиньон, но затем, опасаясь интенсивного субботнего движения, перенес отправку кареты на утро воскресенья. 19 июня Ферзен оставался во дворце до половины двенадцатого ночи и ушел, унеся с собой 800 ливров и королевские печати[294].
После обеда 20 июня Ферзен вновь на королевской половине. Людовик XVI благодарит его и передает письмо, которое необходимо вручить императору Леопольду в случае неудачи побега. В нем после изложения мотивов, побудивших к выезду из Парижа, король выражал надежду, что император «предпримет все меры, которые диктует ему его щедрое сердце, для того чтобы прийти на помощь королю и французской монархии»[295].
В шесть часов вечера Ферзен покинул Тюильри, а Мария-Антуанетта, внешне вполне спокойная (хотя, как запишет Ферзен в своем дневнике, оставаясь одна, она несколько раз принималась плакать), повезла детей прогуляться в карете в сад Бютена в Тиволи.
В семь часов королева вернулась и в соответствии со своим обычным распорядком поднялась на антресоли отдать приказания на завтрашний день. После этого прошла в библиотеку, куда провели троих телохранителей, которые должны были сопровождать королевскую семью в Монмеди. Там уже находилась мадам Элизабет.
За полчаса до этого телохранители встретились на площади Карусель. Все они были одеты в желтые куртки курьеров, купленные на улице Сент-Оноре в магазине «Лонгпри», где недорого распродавалась ливрея цветов дома Конде, ставшая ненужной после отмены феодальных привилегий. Мальден и Валори были проведены во дворец неизвестным[296], встретившим их около кордегардии, через галерею Лувра, вход в которую был с набережной. Мустье, лучше ориентировавшийся во внутренних переходах Тюильри, поднялся по малой лестнице, которая вела в комнату первого камер-лакея короля. Людовик XVI, ожидавший его там, провел Мустье мимо патрулей большим коридором в библиотеку королевы. Через несколько минут в библиотеке появился король, кратко, в самой общей форме проинструктировавший телохранителей о предстоявшем отъезде. Детали должен был сообщить Ферзен.
Расходились несколько иным порядком. Мальден, назначенный сопровождать короля (странное решение – он был настолько близорук, что в сумерках терял ориентацию), остался в библиотеке и был спрятан между створками двойных дверей. Мустье вышел по парадной лестнице, неся в руках две сумки с личными вещами королевы и детей. Валори шел рядом с ним. На набережной Сены около Понт-Руаяль они встретили Ферзена, который отвез их в фиакре к себе на улицу Матиньон. Оттуда он отправил их со своим кучером Бальтазаром Сапелом подготовить к путешествию карету. Сам оделся кучером, сел на облучок своего старого фиакра и направился в Тюильри. Фиакр был поставлен во Дворе принцев среди многочисленных карет. Было без четверти десять, на город опускались сумерки.
Около девяти часов Мария-Антуанетта сменила платье с помощью камеристок мадам Тибо и мадам Гужене и, заглянув к дофину, которого укладывали спать, спустилась на первый этаж. Там уже собрались на ужин король, мадам Элизабет, граф и графиня Прованские, каждый вечер в это время приезжавшие в Тюильри из своего Люксембургского дворца. Ужин был вдвое короче обычного, всего полчаса. После того как встали из-за стола, король впервые сказал брату о маршруте побега. О том, что побег назначен на 19, затем 20 июня Мария-Антуанетта сказала Провансу 13 июня (он хотел бежать за границу еще осенью 1790 г., но дважды откладывал побег по просьбе королевы). Monsieur и Madame должны были покинуть Париж той же ночью и ехать в отдельных каретах, разными маршрутами в Австрийские Нидерланды, а оттуда – в Монмеди. Граф Аваре, организовавший побег Прованса под видом англичанина, возвращавшегося на родину, предпочел ехать в обычном почтовом экипаже, не привлекая внимания. Они, взяв направление на Суассон, благополучно пересекли границу и в ночь на 22 июня были в Монсе. Madame, которую в связи с ее известной болтливостью проинформировали только за час до того, как надо было садиться в карету, также без особых проблем добралась до Монса через Валансьен в сопровождении своей камеристки графини Гурбийон[297].
Незадолго до десяти королева прошла в свой кабинет на антресолях, огляделась, а затем по малой лестнице бесшумно проскользнула в комнаты дочери. Открыла камеристка 11-летней Марии-Терезии Антуанетта Брюнье. Ей 57 лет, она замужем за Пьером-Эдуаром Брюнье, придворным врачом, наблюдавшим «детей Франции». Она давно уже догадывалась о подготовке побега (одно время речь шла о том, чтобы детей сопровождал ее муж), к тому же Мария-Терезия рассказала ей, что после прогулки в саду мать предупредила ее о предстоявшем отъезде. Мадам Брюнье немедленно дала согласие сопровождать детей вместе с Мари-Мадлен де Невилль, 36 лет, камеристкой дофина.
Около одиннадцати часов Брюнье и Невилль без багажа, не простившись с мужьями и детьми, покинут дворец. Из Тюильри через лестницу королевы, находившуюся на углу, между Двором принцев и павильоном Флоры, их выведет тот же незнакомец, который ранее сопровождал телохранителей[298]. Не проронив ни слова, он проводит их на набережную Орсэ, где уже будет ожидать экипаж, нанятый Ферзеном. Они присоединятся к королевской семье в Клее, на второй почтовой станции по дороге в Монмеди, и будут следовать за ней в кабриолете до Варенна.
Мадам Брюнье быстро переодевает девочку в скромное платье светло-бежевого цвета с голубыми и белыми цветочками. Королева направляется в апартаменты дофина, который уже разбужен графиней Турзель – она давно посвящена в секрет. Там же находятся мадам де Невилль и мадам де Бар, которая спит по ночам рядом с постелью дофина. Де Бар, преданная королевской семье, поняв, что происходит, рыдает от счастья. Ребенка, уже час как уснувшего, спускают к матери на антресоли и там одевают как девочку, в платье и чепчик, сшитые заранее графиней Турзель якобы для своей дочери Полины.
Когда позже сестра спросит у него, что, по его мнению, они собираются делать, дофин уверенно ответит:
– Мы будем играть комедию, потому что мы переодеты[299].
Время – половина одиннадцатого. Король входит в салон и передает мадам Турзель собственноручную записку, удостоверяющую, что она увозит детей по его приказу. «Кроме того, – вспоминала впоследствии мадам Турзель, – он дал мне разрешение взять с собой г-на Гувиона, если бы мы его встретили и он согласился помочь отъезду Их Величеств. Я также пометила особым образом две золотые монеты, одна из которых предназначалась на случай, если бы мы были обнаружены, охраннику с обещанием выплатить ему значительную сумму денег после того, как он покажет мне другую из помеченных монет»[300]. Возьмем на заметку эти слова графини, впоследствии герцогини Турзель, особенно пассаж о Гувионе. Он как-то прошел мимо внимания большинства историков Варенна, хотя, на наш взгляд, чрезвычайно важен.
План, составленный Ферзеном, предусматривал, что первыми Тюильри покинут дети. Королева с дочерью, за ней графиня Турзель с пятилетним дофином на руках спускаются в апартаменты Виллекье[301]. Вечно запертая дверь отпирается, комнаты камергера-эмигранта пусты, в них нет даже мебели. Королева осторожно выглядывает во двор. Никого. Ожидание длится несколько минут. Наконец сквозь высокую застекленную дверь графиня видит силуэт человека, в котором узнает Ферзена.
Ферзен, войдя, взял за руку дофина, мадам Турзель – Марию-Терезию. Беглецы спустились по четырем ступенькам крыльца и в сопровождении королевы подошли к фиакру, который стоял ближе к центру королевского двора среди заполнявших его рядов многочисленных экипажей. Из-за множества факелов, зажженных по приказу Лафайета, было светло как днем, поэтому Ферзен вел их таким образом, чтобы оставаться в тени экипажей. Мадам Турзель и дети разместились в фиакре, Ферзен вскочил на козлы и спокойно выехал через главные ворота. Далее путь следовал через набережную и площадь Людовика XV на улицу Эшелль, а затем на угол площади Малой Карусели.
Только после того, как карета выехала за пределы Тюильри, Мария-Антуанетта вернулась в салон. Около одиннадцати граф и графиня Прованские попрощались и ушли, условившись встретиться через день, 22 июня, в аббатстве Курвиль в Тонневиле, близ Монмеди.
23.15. Людовик XVI вынужден начать играть свою ежедневную роль в церемонии под названием «Отход короля ко сну», проходившей в парадных покоях. Передав шпагу и шляпу дежурному дворянину, король, по обыкновению, начинает легкую беседу с присутствующими, среди которых Лафайет. Они говорят о предстоящем 23 июня празднике Сент-Дье. Лафайет напоминает Людовику XVI, что тот обещал кюре королевского собора Сен-Жермен л'Оксеруа присутствовать на мессе. Вопрос непростой – инцидент с неудачным отъездом в Сент-Клу, случившийся на Пасху, был в определенной мере вызван недовольством короля тем, что кюре королевского собора был из числа присягнувших священников. Мысли короля, однако, далеко. Ему трудно сосредоточиться. Говорит больше Лафайет, в частности о том, как будет проходить крестный ход во дворе Лувра в связи с Сент-Дье.
Наконец король преклоняет колено для молитвы, снимает камзол и опускается в глубокое кресло. Это сигнал о том, что церемония отхода ко сну подошла к концу. Пока два лакея снимают сапоги Его Величества, дежурный гусар по старинному обычаю громко объявляет: «Выходите, господа».
Присутствующие кланяются и, пятясь, выходят. Король остается один со своим лакеем Лемуаном и молодым слугой Марканом. Он проходит в соседнюю комнату, которая служит ему настоящей, а не парадной спальней, укладывается в постель, затем Лемуан задергивает полог над альковом и выходит раздеться в соседний кабинет. По традиции он должен спать в той же комнате, что и король, на раскладной кровати. Раздевшись, он, как обычно, возвращается неслышными шагами, подходит к алькову и обвязывает кисть своей правой руки лентой, другой конец которой прикреплен к кровати короля, чтобы тот в любой момент мог разбудить его.
Однако за те пять минут, что Лемуан отсутствует, король успевает выскользнуть из спальни и через покои дофина подняться на антресоли в апартаменты королевы. Пока Лемуан тихо раздевается, Людовик XVI облачается в бутылочно-зеленый редингот, коричневый жилет, на его голове – круглая шляпа буржуа. Вооружившись тростью, король выпускает Мальдена, и они оба выходят через главную лестницу дворца. Король спокойно проходит через двор. По дороге у него отстегивается пряжка башмака, он останавливается и поправляет ее. Мадам Турзель объясняет спокойствие короля тем, что охрану несколько дней приучали к тому, что шевалье де Куани выходил через ту же дверь после церемонии отхода короля ко сну. И поскольку фигурами они были похожи, стража привыкла. Король и Мальден без проблем нашли фиакр Ферзена, изображавшего кучера, ожидающего своих пассажиров.
Король садится в карету, где уже находятся мадам Турзель с детьми и мадам Элизабет, вышедшая из павильона Флоры по лестнице королевы за четверть часа до этого. Сестру короля сопровождал ее конюший Сент-Парду, хотя не вполне ясно, каким образом они миновали национальных гвардейцев, неотлучно дежуривших в коридоре, – при каждом выходе, даже внутри Тюильри, при ней должен был быть капитан Национальной гвардии. По одной из версий, мадам Элизабет использовала тайную дверь, находившуюся у нее в шкафу. Выйдя через главные ворота, она, страдавшая легкой близорукостью, ухитрилась не найти фиакр Ферзена. Ему пришлось дважды пройти мимо нее, произнося вполголоса: «Вас ждут».
Мадам Турзель вспоминала, что незадолго до начала церемонии отхода ко сну (короля еще не было в карете) экипаж Лафайета, окруженный всадниками с факелами в руках, проехал совсем близко от фиакра Ферзена. Она инстинктивно спрятала дофина под юбкой. Тот испугался. Все, однако, обошлось.
Время уже перевалило за полночь, а королевы все не было. Наконец она появилась, все бросились обниматься. Свою задержку Мария-Антуанетта объяснила тем, что ее проводник заблудился в лабиринте маленьких узких улочек между Тюильри и Каруселью. На деле все, по-видимому, обстояло сложнее. Марии-Антуанетте, как и королю, пришлось раздеться, сделав вид, что она отходит ко сну, затем одеться вновь. Ей помогала верная мадам Тибо. Когда королева покинула Тюильри через апартаменты Виллекье, она также практически столкнулась с каретой Лафайета. Впоследствии в опубликованных свидетельствах появилась версия, что Мария-Антуанетта даже молодецки ударила своей дорожной тросточкой по колесу кареты командующего Национальной гвардией.
Впрочем, имеются и другие версии. Валори: «Королева пришла в ужас, внезапно увидев, что во двор въехала карета Лафайета, спешившего, чтобы успеть на церемонию отхода ко сну (здесь явная нестыковка по времени. – П. С.). Карету окружали слуги с факелами в руках, от которых было так светло, что Ее Величество, испугавшись, что генерал узнает ее, бросилась бежать в другую сторону. Г-н Мустье, сопровождавший ее, с трудом объяснил, что пламя факелов мешало сидевшим в карете отчетливо видеть все, что находилось вне ее. Потребовалось время, чтобы королева успокоилась и направилась к фиакру»[302]. Конечно, воспоминания графа Валори, появившиеся в 1815 г., сразу после Реставрации, грешат многочисленными неточностями. Однако нарисованная им картина, по нашему мнению, выглядит психологически не менее достоверной, чем история с заблудившимся безымянным проводником, при помощи которой королева объясняла свое значительное опоздание.
Когда фиакр Ферзена наконец тронулся, Мальден на запятках, король, хорошо знавший Париж, обратил внимание, что швед избрал странный маршрут к заставе Сен-Мартен. Фиакр выехал на улицу Клиши, к дому Кроуфорда, где в последнее время находилась карета. Ферзен поинтересовался, отправилась ли она в условленное место, затем вновь поднялся на козлы фиакра и беглецы направились в сторону заставы Сен-Мартен. Они явно выбивались из графика. Когда фиакр достиг высокой ротонды, венчавшей здание таможни заставы Виллетт, была уже половина второго. Улицы предместья были полны народа – один из служащих таможни отмечал свадьбу. Ферзену потребовалось некоторые время, чтобы найти карету, ожидавшую их во дворе одного из домов по дороге в Мец. Бальтазар в седле, Мустье на месте кучера. Фиакр подъехал к карете дверь в дверь, и беглецы перебрались в нее, не ступив на землю, так что кучер Ферзена Бальтазар Сапел ничего не заметил. Он, однако, был удивлен внешним видом кареты, высказав предположение, что ее владельцы очень богатые люди.
Шестеро беглецов – король, королева, графиня Турзель, мадам Элизабет и дети – расположились в карете. Ферзен сел на козлы между Мальденом и Мустье. Бальтазар – на месте кучера. Валори поскакал вперед.
Свой фиакр Ферзен бросил в кювете, предварительно развернув его в сторону Парижа. Здесь он и будет обнаружен на следующий день. Через полчаса карета была в Бонди, где ее уже ожидал Валори.
Шел третий час ночи. Светало. Париж беглецы покидали с двухчасовым опозданием, на следующей почтовой станции, в Клее, где их ожидали камеристки детей, они были в половине пятого утра, хотя в соответствии с графиком Гогела – Ферзена должны были покинуть ее не позднее половины третьего[303]. Одним из виновников столь существенной, почти критической задержки – по договоренности с Буйе и Шуазелем в случае, если карета не показывалась в Бонди до половины четвертого, отряды, выдвинутые после Шалона для встречи короля, снимались – надо признать, как ни странно, Ферзена. Он проделал свою часть задуманного очень хорошо, но не безупречно. Заезд к Кроуфорду, причина которого так и осталась нераскрытой, последующая суета на заставе стоили беглецам часового опоздания.
В Клее, прощаясь, Ферзен в очередной раз – как сам вспоминал – на коленях просил Людовика XVI разрешить ему сопровождать королевскую семью до Монмеди. Король в очередной раз отказал, сказав, однако, что никогда не забудет того, что сделал Ферзен для спасения французской монархии и его семьи.
С Марией-Антуанеттой Ферзен попрощался по-другому. Открыв дверцу кареты, он произнес:
– Прощайте, мадам Корф.
Слова если не загадочные, то, во всяком случае, не вполне понятные.
Попробуем порассуждать. Известно, что под именем мадам Корф ехала графиня Турзель. Королева играла роль ее гувернантки мадам Роше, король – камердинера Дюрана. Мадам Элизабет в паспорте, по которому путешествовала королевская семья, вовсе не значилась – это, кстати, вполне могло стать (но не стало) причиной ее задержания при проверке паспорта в Варенне.
Так почему же Ферзен, прощаясь с королевой, назвал ее мадам Корф? Ответ, на наш взгляд, может заключаться в следующем: по первоначальному, известному шведу плану Мария-Антуанетта должна была бежать под этим именем. Иначе трудно понять, почему, несмотря на по крайней мере два инструктажа, которые король проводил перед побегом, о распределении ролей беглецам пришлось договариваться уже в пути, после смены лошадей в Бонди.
Далее. Мы знаем, что генерал Буйе настаивал на том, чтобы королевскую семью сопровождал д'Агу, опытный офицер гвардии, брат посвященного в секрет подготовки побега епископа Памье (кстати, именно он арестовал 15 августа 1785 г. в Версале кардинала Рогана). Поясняя причины, по которым король все же отказался от услуг д'Агу, королева и Ферзен ссылались на то, что в последний момент пришлось брать с собой гувернантку «детей Франции», которой нельзя было отказать.
Но, как мы уже отмечали, имя мадам Турзель еще 3 февраля фигурировало среди тех, кого предполагалось взять с собой. Ее майское недомогание, на которое впоследствии ссылалась Мария-Антуанетта, вряд ли могло служить даже формальным поводом для отказа хотя бы потому, что подготовка побега – в части, касавшейся камеристок, для которых Турзель была единственной начальницей, – без ее прямого и активного участия была бы предельно осложнена, если вообще возможна. И наконец, учитывая, что паспорт на имя баронессы Корф был получен 5 июня, организаторы побега располагали вполне достаточным временем, чтобы разобраться, кто и под каким именем едет в Монмеди.
Разумеется, путаница с именами могла быть связана с неочевидными сопутствующими причинами. Не будем забывать, что о загадочной фразе Ферзена и о договоренностях, кто под какой фамилией путешествует, нам известно из воспоминаний мадам Турзель, бывшей, конечно же, в курсе непростых подтекстов отношений в треугольнике король – королева – Ферзен. И не только в том, что касается подготовки побега, но и такой болезненной темы, как циркулировавшие в Версале, да и в стране слухи относительно отца дофина.
Ферзен, иностранец, да еще имевший репутацию интимного друга королевы, по понятным причинам не годился на роль главного спасителя французской монархии. Хотя сам он, похоже, до последнего момента не оставлял надежды переубедить Людовика XVI. Незадолго до побега Ферзен испросил у Густава III разрешение сопровождать короля в Монмеди в голубой с белым форме шведских драгун, которая, как известно, очень нравилась Марии-Антуанетте[304]. Шведский король с его известной склонностью к театральным эффектам не только одобрил действия Ферзена, но и сам выехал в Аахен, поближе к месту действия.
И тем не менее Ферзен остался за бортом экспедиции, которую так тщательно готовил. О причинах этого мы можем только догадываться, хотя вряд ли когда-либо удастся распутать все узелки этой деликатной истории. В контексте заявленной нами темы важнее другое – уточнить смысл, глубинные мотивы, явные и скрытые, вареннского эпизода в истории крушения французской монархии, параллельно присмотревшись к нему как к своеобразному прообразу политических технологий управления системными кризисами в других странах и исторических условиях.
По мере погружения в источники и литературу о «вареннском происшествии» складывается и крепнет ощущение, что едва ли не все известное о нем, за исключением базовых фактов (отъезд – задержание в Варенне – возвращение), не соответствует, а то и прямо противоречит официальной версии. Конечно, ее создателям – Г. Ленотру, А. Кастело, В. Фурнелю, которые ввели в научный оборот основной корпус документов, относящихся к бегству в Варенн, было крайне сложно разбираться в многочисленных, но нередко взаимно противоречащих бумагах, отложившихся в различных французских архивах. Похоже, что чем дольше они – особенно А. Кастело – работали над этой темой, тем менее были уверены в выводах. Это парадоксальное, на первый взгляд, явление хорошо знакомо исследователям-архивистам: чем больше появляется документов, тем многочисленнее и сложнее основные и побочные версии и тем меньше уверенности в том, что произошло на самом деле.
Собственно, ощущение недосказанности в каких-то важных аспектах этой истории во многом и предопределило сохраняющийся на протяжении почти двух веков интерес к вареннской драме. Трудно отделаться от мысли, что неубедительна, абсурдна сама идея побега. Летом 1791 г. бежать, тем более в направлении австрийской границы, было поздно. Даже чисто теоретически возможность создания контрреволюционного очага вокруг вырвавшегося на свободу короля уже не вписывалась в новые реалии, утверждавшиеся как во Франции, так и по всей Европе. Король бежал в никуда. В Монмеди его не ждали, П. и П. Жиро де Курсак убедительно доказали, что Буйе лишь имитировал подготовку к приезду королевской семьи, так как не был уверен, что Людовик XVI захочет и сможет выехать за пределы Парижа.
Логика поведения участников вареннской эпопеи обретает смысл только тогда, когда их цель, как отмечал Луи де Буйе во втором, бескупюрном издании своих мемуаров, – «спасти, если это окажется возможным, жизнь Людовика XVI, но превыше всего – монархию»[305]. Из этих поразительных в своей откровенности слов видно, что Людовик XVI, единственный из Бурбонов понявший неизбежность тяжелых компромиссов с победившей буржуазией, становился обузой даже для убежденных монархистов. При такой иерархии целей – судьба монархии важнее участи и даже жизни короля – не такой уж бессмысленной выглядит и деятельность Артуа и Калонна в Италии.
Далее. Поскольку в Монмеди, как мы скоро убедимся, короля не ждали, ему рано или поздно пришлось бы проследовать за границу, в Австрийские Нидерланды или в одно из прирейнских германских княжеств. Но Людовик XVI ни при каких обстоятельствах не мог ни планировать, ни согласиться на выезд за пределы Франции. Это в корне расходилось с его представлениями о характере и природе королевской власти, религиозными убеждениями. В соответствии с принятым весной 1791 г. декретом Учредительного собрания в случае пересечения им границы Франции короля автоматически объявляли низложенным. Побег за границу могли допускать только Мария-Антуанетта и ее окружение, конкретно – Ферзен и Бретейль. И у того и у другого имелась для этого серьезная мотивация.
Конечно, речь не могла идти о прямом обмане короля. В случае успешного побега и содействия со стороны австрийцев и швейцарцев Монмеди мог на какое-то время стать и конечным пунктом следования если не всей королевской семьи, то по крайней мере Людовика XVI. Все дело, однако, было в запасном варианте, который в подобных случаях нередко становится основным. Не будем забывать, что сразу же после событий октября 1789 г., окончательно смоделировавших, помимо прочего, схему «плохая королева – хороший король», в якобинских кругах – и не только – в разных вариантах обсуждался вопрос о разводе «короля французов» с «австриячкой» с последующей отправкой ее на родину. Готовился якобы и соответствующий декрет Учредительного собрания[306]. Еще Мишле считал, что королева боялась этого «больше всего на свете».
И тем не менее в воображении таких людей, как Ожар, рождались контрпроекты раздельного выезда королевской четы из Парижа. Их было несколько, бежать в разных каретах предлагал и Буйе. Но каждый раз реакция Марии-Антуанетты была одинаковой: она напоминала, что после событий 5–6 октября они с мужем поклялись не расставаться, поэтому бежать следовало только всем вместе. Фраза красивая, но благородство здесь, по крайней мере в том, что касается позиции самой королевы, кажущееся. После штурма Версаля, когда она чудом осталась жива, Мария-Антуанетта не могла не понимать, что едва ли не единственным гарантом ее личной безопасности является муж.
Вообще вареннскую историю пора несколько деромантизировать. Процесс этот, правда, уже идет. Ф. Кермина в сравнительно недавно вышедшей биографии Ферзена документально подтвердила, что при безупречно рыцарском отношении к королеве у него и до Варенна, и после него была и вторая возлюбленная, Элеонора Салливан, которую он к тому же делил с Квентином Кроуфордом. Пробравшись в феврале 1792 г. с риском для жизни в Париж, он провел у Марии-Антуанетты в Тюильри одну ночь, а у Элеоноры, вполне роковой женщины, начинавшей танцовщицей в родной Лукке, неделю.
Негоже, разумеется, копаться в грязном белье, к тому же людей вполне достойных. Однако трезвый взгляд на отношения Ферзена и Марии-Антуанетты необходим для того, чтобы попытаться преодолеть глубоко укоренившиеся стереотипные подходы к оценке мотивов их действий в период Варенна.
Вопросов много. Часть из них уже проанализирована в контексте выявленных в последние годы новых документов, подтвердив предположения о том, что после революции Мария-Антуанетта нередко проводила, особенно во внешних делах, собственную линию, далеко не во всем совпадавшую со словами и делами Людовика XVI.
Другие документы остались без внимания. В том числе значимые, позволяющие лучше представить себе скрытые смыслы происходивших процессов. Вот, в частности, такой: как все же удалось королевской семье выйти из Тюильри? Версия, в соответствии с которой эту сложнейшую операцию осуществили Ферзен с Марией-Антуанеттой, хотя бы и располагая некими анонимными помощниками из числа дворцовых слуг, совершенно неправдоподобна. Вывести пять членов королевской семьи, с каждого из которых не спускали глаз сотни национальных гвардейцев и слуг, из дворца, охранявшегося как военный лагерь, да еще в ситуации, когда побег был секретом Полишинеля, можно было только в случае договоренности о выходе всей семьи или ее части на очень высоком уровне.
Это, кстати, понимали современники, для которых вопрос заключался не в том, что и как, а – с кем? В ходе судебного процесса 1793 г., приведшего Марию-Антуанетту на эшафот, обвинение назвало имена троих возможных пособников бегства в Варенн: Лафайет, Гувион и архитектор Ренар. Королева отрицала какие-либо договоренности с тюремщиками, но вряд ли можно было ожидать от нее признаний в сговоре с Лафайетом – они только высветили бы ее ведущую роль в подготовке побега, усугубив и без того крайне сложное положение, в котором она находилась[307].
О слухах относительно вовлеченности Лафайета в подготовку побега упоминают и ряд мемуаристов, в частности Шуазель, который, однако, тоже высказывает серьезные сомнения на этот счет – и, что характерно, со ссылкой на беседы с королевой[308]. Эстергази, правда имея в виду планы Мирабо по выезду в Нормандию, относившиеся к лету 1790 г., полагал, что командующий Национальной гвардией был скорее заинтересован в том, чтобы помешать побегу[309].
И тем не менее версия, что Лафайет как минимум знал о побеге и не препятствовал ему, многое в этой истории ставит на место. Разумеется, если исходить из того, что речь шла об отъезде только королевы с детьми и, возможно, графа Прованского. Но не короля – в период подготовки Варенна Лафайет еще не исключал достижения с ним компромисса по конституции. Королева же, по широко распространенному в кругах конституционалистов убеждению, являлась основным препятствием на пути налаживания взаимодействия монархии с революцией. Хорошо иллюстрируют настроения Лафайета накануне побега слова, сказанные им Луи де Буйе в январе 1791 г.: «Король служит Конституции – одного этого было бы достаточно для того, чтобы я был доволен. Вы же знаете – он хороший, но совершенно бесхарактерный человек. Я делал бы с ним что захотел, если бы не королева, которая мне очень мешает. Она иногда демонстрирует некоторое доверие ко мне, но никогда не следует моим советам, которые могли бы сделать ее более популярной»[310]. Буйе-младший, кстати, так симпатизировал Лафайету, что передал при случае его слова королеве.
Версия, по которой Лафайет был в курсе планов королевской семьи, проясняет и ряд деталей, не вписывающихся в иные интерпретации событий. Речь в первую очередь идет о порядке выхода из дворца. Мадам Турзель с детьми и Мария-Антуанетта, как напоказ, выходят через апартаменты Виллекье, за которыми строго следят. Причем идут они из двора принцев в королевский двор прямиком под окнами квартиры Гувиона (вспомним и то место в инструкциях графини Турзель, в котором ей дозволялось «взять с собой Гувиона, если он согласится помочь побегу»). Затем детей в сопровождении гувернантки показывают, будто случайно, Лафайету, карета которого дважды, при въезде и выезде, фактически проезжала рядом с беглецами. Вероятны ли такие случайности?
Дальше – больше. В чем смысл маневров Ферзена во дворах Тюильри и на площади Карусель? Зачем, взяв детей в королевском дворе, надо было выезжать из дворца и долго плутать по городу, многократно увеличивая риск быть узнанными и остановленными, если не для того, чтобы убедить Лафайета, что к тому времени, когда он беседовал с отходящим ко сну монархом, королева с детьми уже два часа как находилась на пути в Брюссель? Похоже, кстати, что вторая встреча королевы с Лафайетом, если она вообще имела место, была действительно случайной, что, на наш взгляд, объясняет охватившую ее панику, так ярко описанную Валори.
Мадам Элизабет, до которой мало кому было дело, но которая была очень неприязненно настроена по отношению к Ферзену (это важно), покидает Тюильри без какого-либо содействия с его стороны, через выход из павильона Флоры. Она идет пешком на улицу Эшелль, а в фиакр садится только после вторичного приглашения шведа, исполняющего роль кучера.
И наконец, главное. Король вышел из дворца совершенно иным, по всей видимости, самым опасным путем – через оживленную и тщательно охранявшуюся главную лестницу. Об этом определенно, с убедительными подробностями говорит графиня Турзель. Однако королева, давая письменные показания комитету Учредительного собрания, расследовавшему события в Варенне, не упомянула об этом, заявив: «Мы вышли через апартаменты г-на Виллекье отдельно и в несколько приемов»[311].
Эта деталь представляется ключевой для высказанных нами предположений. Можно, конечно, допустить, что Мария-Антуанетта, не упоминая о том, что король вышел по главной лестнице, хотела (как, кстати, и сам король, настоявший на том, чтобы все помогавшие ему были амнистированы) просто вывести из-под удара своих помощников. Но в этом случае ей пришлось бы признать, что она нарушила договоренности с Лафайетом о порядке выхода, если, разумеется, они существовали.
Остаются непроясненными и многие другие детали. В частности, очень слабо мотивирован финальный заезд Ферзена на улицу Клиши. У этого маневра, в результате которого беглецы потеряли три четверти часа, появляется смысл только в том случае, если ему было нужно предупредить кого-то (Шуазеля?) об изменившихся обстоятельствах.
Каких? Ну, допустим, такой вариант. Если Лафайет, как утверждал Ожар, действительно «закрыл глаза» на известные ему намерения Марии-Антуанетты[312], то речь могла идти только о договоренности не противодействовать, но не помогать побегу, – шансов на то, что король справится сам, практически не было. Не в том ли дело, что он, вопреки всякой вероятности, все же вышел из Тюильри? Диспозиция, согласованная Ферзеном с Лафайетом, а возможно и с другими «американцами» (Шуазель, Дама), менялась. Встречать в Понт-де-Соммевеле следовало уже не только королеву с детьми, но и короля.
Подобное прочтение вареннской комбинации объясняет и последующее молчание всех ее участников о том, как в действительности обстояло дело.
Самым трудным, однако, остается объяснение намерений Марии-Антуанетты и Ферзена. Невозможно допустить, что при каких бы то ни было обстоятельствах они цинично «сдали» Людовика XVI. Скорее всего, речь шла о сложной игре с Лафайетом, который готов был выпустить из Парижа королеву, но не короля. При полном, хотя и вряд ли обсуждавшемся вслух, неверии в способность Людовика XVI действовать самостоятельно.
Отсюда, как нам кажется, и подтексты фразы, обращенной Ферзеном к Марии-Антуанетте при прощании с ней в Бонди. В соответствии с известным ему резервным (или основным?) планом побега одной королевы с детьми, когда она автоматически выходила на первые роли (Ферзен рядом в форме шведского гусара), Мария-Антуанетта должна была путешествовать под именем мадам Корф.
Получилось по-другому.