Добраться до Монмеди Буйе предлагал – на выбор – двумя дорогами: через Реймс и Стеней или через Шалон, Сент-Менеу, затем через Варенн или Верден. Первая дорога была менее оживленной, и на ней был расквартирован Немецкий королевский полк (Royal-Allemand), казармы которого находились в Стенее. Солдаты этого полка могли сопровождать королевскую карету. Оба Буйе – и старший и младший – настаивают в своих мемуарах, что они предпочитали этот маршрут, но в Тюильри опасались, что при проезде через Реймс, где в 1775 г. проходила коронация, король может быть опознан.
Второй маршрут следовал сначала через Шалон, довольно оживленный город. Затем, чтобы объехать Верден, где также находился военный гарнизон, король должен был повернуть на Варенн и Дюн, которые были расположены в стороне от главной дороги и где не было почтовых станций. Неизвестно, предупредили ли короля о том, что в Варенне дорога проходила через довольно низкую арку, с одной стороны запиравшуюся прочными воротами. По существу, это была ловушка. Надо думать, что Людовик XVI, выбравший второй маршрут, не знал об этом. Буйе подчинился, но советовал королю взять с собой решительного человека, который хорошо знал бы дорогу. Он предложил маркиза д'Агу, бывшего майора гвардии. Людовик XVI, однако, отклонил его кандидатуру.
Большинство историков объясняют это имевшее фатальные последствия решение короля тем, что он вынужден был отдать единственное остававшееся место в шестиместной карете мадам Турзель, гувернантке «детей Франции», которая по королевскому протоколу обладала привилегией никогда с ними не расставаться. Но из уже упоминавшегося нами письма Марии-Антуанетты от 3 февраля 1791 г. ясно, что Турзель с самого начала было отведено место в карете рядом с детьми. В середине июня у королевы возникли, правда, некоторые сомнения относительно того, сможет ли гувернантка, только что оправившаяся от болезни, перенести дорогу. Однако они были тут же развеяны самой мадам Турзель, решительно настоявшей на своем праве сопровождать своих подопечных. Так что причины, по которым беглецов не сопровождал опытный и хладнокровный д'Агу, связаны скорее с другими, более деликатными обстоятельствами. На место если не в карете, то на ее козлах в качестве кучера до последнего момента претендовал Ферзен, на коленях просивший Людовика XVI в Бонди позволить ему сопровождать королевскую семью до Монмеди. Но давать лишнюю пищу для пересудов о том, что король Франции обязан своим спасением иностранцу, Людовику XVI, разумеется, не хотелось.
В качестве телохранителей майором д'Агу были рекомендованы три офицера гвардии, уволенных после ее расформирования в октябре 1789 г. Д'Агу выбрал Франсуа-Мельхиора де Мустье, Жана-Франсуа де Мальдена (высокий бородатый человек, настолько близорукий, что в сумерках не мог различить даже сколько лошадей запряжено в карету) и Франсуа-Флорана де Валори. Д'Агу не знал, какую миссию им предстояло выполнить, и был уверен, что речь идет об обычных курьерах, которых имелось в виду направить в Турин, Швейцарию и Вену. Всех троих должны были предупредить о побеге только в самый последний момент.
Важная деталь: ни один из телохранителей не был вооружен. Валори в своих воспоминаниях писал, что оружие было просто забыто, но большинство историков считает, что на этом настоял король. Валори должен был скакать впереди кареты, заранее договариваться о смене лошадей. Мальден следовал за каретой верхом, а Мустье занял место рядом с кучером.
Телохранители, преданные королю и состоявшие в его гвардии до того, как она была распущена после октябрьских событий 1789 г., были бы, возможно, хорошими исполнителями, если бы ими кто-то твердо руководил. Они, впрочем, оказались болтливы. Валори рассказал о планах побега любовнице, Мустье – некоей мадам де Тревиль. «Более верные и преданные, чем активные и умные», – так охарактеризовал телохранителей Луи де Буйе. Ферзен в своем дневнике был более резок: «Телохранители ни на что не годны»[270].
За королевской семьей последовали в отдельном экипаже мадам Брюнье, камеристка дочери короля, и мадам де Невилль, камеристка дофина. Обе были извещены о побеге только в 10 часов вечера 20 июня. Побег был назначен после церемонии отхода короля ко сну, то есть после 11 часов вечера. Весь путь должен был занять около 24 часов, с остановками только для смены лошадей. Скорость приобретала решающее значение, так как после семи часов утра, когда Людовик XVI просыпался, отсутствие королевской семьи неминуемо обнаружилось бы. Следовало рассчитать время так, чтобы король оказался в зоне ответственности армии Буйе до того, как его могли нагнать эмиссары из Парижа.
В этих условиях особое значение приобретала карета, в которой королевской семье предстояло добраться до Монмеди. Эта карета была заказана в конце декабря 1790 г. у мастера Жана Луи, жившего в Фобур-сен-Жермен, все той же баронессой Корф. Она должна была быть вместительной и прочной, так как баронесса будто бы намерена ехать на ней в Россию. Поскольку первоначально побег планировался на весну 1791 г., то баронесса едва ли не ежедневно навещала каретную мастерскую, подгоняя рабочих. Карета получилась необычных размеров (она вмещала шесть человек), но достаточно стандартной по оформлению, если не считать роскошной внутренней обивки, цвет и рисунок которой Ферзен согласовывал с Марией-Антуанеттой. Корпус ее был темно-зеленый, а ободья колес – желто-лимонного цвета.
Карета была готова к 12 марта, но долго оставалась в мастерской, вызывая ненужные пересуды. Только 4 июня Ферзен испытал ее и поставил во дворе своего дома в Фобур-сент-Оноре. 19 июня она была вновь тщательно осмотрена, на этот раз уже с участием Шуазеля. Когда день отъезда наконец был назначен, Ферзен переместил ее к своему другу, выходцу из знатной шотландской семьи Квентину Кроуфорду, который снимал у банкира барона Файара дом № 54 по улице Клиши.
Королевская семья должна была бежать по паспорту баронессы Корф. Мадам Турзель играла роль баронессы, путешествующей с двумя детьми Аглаей (мадам Руаяль) и Амелией (дофин), их гувернанткой мадам Роше (королева) и интендантом Дюраном (король). Мальден, Мустье и Валори, слуги, имели имена Сент-Жан, Мельхиор и Франсуа[271]. Король, одетый как буржуа, в круглой шляпе, путешествовал вне Парижа второй раз в жизни. Королева была одета в серое платье. Дофин был переодет девочкой. Ферзен с помощью предприимчивой и очаровательной Элеоноры Салливан[272], снабдил карету всем необходимым в дороге, включая изрядный кусок говядины, телятину, несколько бутылок бургундского, туалетными принадлежностями и даже двумя фарфоровыми ночными вазами.
Паспорта для Корф и Штегельман, дочери и матери русских подданных, – для следования в Россию – были выданы заблаговременно российским посольством в Париже. Затем, 5 июня, посол И. М. Симолин получил по просьбе баронессы Корф, заявившей, что нечаянно сожгла их в камине, дубликаты паспортов у министра иностранных дел герцога Монморена. Первоначально планировалось, что баронесса с матерью выедут из Парижа в такой же карете и тем же маршрутом, что и королевская семья. Затем, очевидно из-за бесчисленных переносов даты отъезда, этот план изменился, и дамы отбыли из Парижа накануне бегства королевской семьи.
Кстати говоря, они приняли участие и в финансовом обеспечении побега, которым занимался преимущественно Ферзен. Он переправил Буйе в мае – июне не менее миллиона ливров наличными и ассигнациями. У короля было с собой, как он впоследствии заявлял, давая показания представителям Учредительного собрания, около полумиллиона ливров. Они были заняты Ферзеном, опасавшимся обращаться к банкирам, у его друзей. Баронесса Корф дала 169 тысяч, а также оплатила стоимость кареты, ее мать Штегельман – 93 тысячи, Элеонора Салливан и сам Ферзен сбросились по 100 тысяч, 3 тысячи добавил слуга Ферзена по имени Луве[273].
Выход из Тюильри Ферзен взял на себя. Король должен был покинуть дворец около 11 часов ночи. В этом случае он выехал бы за парижскую заставу самое позднее в полночь. Барон Гогела, офицер Генерального штаба, дважды произвел расчет времени на дорогу от Парижа до Монмеди с поправкой на то, что тяжелая карета должна была двигаться медленнее почтовых дилижансов. Согласно составленному им расписанию, король должен был прибыть в Шалон около полудня 21 июня[274]. На отрезке между Парижем и Шалоном было 12 почтовых станций, следовательно предстояло 12 смен лошадей. Всего их требовалось 132. Почтовых лошадей сопровождали кучера, по трое на станции – всего 36. Если добавить к ним конюхов, распрягавших и запрягавших лошадей на каждой станции, и просто любопытных, то опасности путешествия становились ясны.
Приходилось рассчитывать на осторожность путешественников, особенно в Шалоне. Буйе, кстати говоря, с самого начала настаивавший, чтобы ехать в двух обычных легких каретах, рекомендовал держать шторы кареты постоянно закрытыми.
Безопасность побега планировалось обеспечить размещением надежного эскорта. На важность этого пункта указывали Мерси, Буйе и Ферзен. 6 мая в письме к генералу Буйе Ферзен подчеркивал: «Нужен эскорт, разбросанный по дороге. Дрожь охватывает, когда думаешь об ужасах, которые произойдут, если король будет предан и арестован»[275]. Однако было ясно и то, что передвижения военных по пути следования королевского экипажа могли привлечь внимание муниципалитетов и отрядов Национальной гвардии и вызвать тем самым ненужные осложнения.
После длительных размышлений Буйе принял решение разместить отряды в небольших городках после Шалона одного из крупных городов по пути следования. Король согласился, хотя и сказал, что с удовольствием увидел бы первый отряд уже в Шалоне. Буйе ответил, что боится вызвать беспорядки в городе, но обещал направить первый отряд в деревушку Понт-де-Соммевель, расположенную сразу после Шалона.
Впоследствии, когда после ареста короля в Варенне начались разборки, вспомнили: еще 9 мая Луи де Буйе предлагал, чтобы в Шалон был направлен конюший короля де Бриж или д'Агу. Они могли бы приехать под предлогом осмотра лошадей в королевских конюшнях в сопровождении 30 телохранителей, а в назначенный час встретить короля и проводить его до Сент-Менеу. К сожалению, этот план в Тюильри серьезно не рассматривали. Как всегда в ситуациях, когда никто не хотел брать на себя лишнюю ответственность, возобладало мнение, что генерал Буйе просто не хотел направлять собственные войска в Шалон, находившийся вне зоны его командования.
Вскоре Буйе спохватился и предложил направить свой отряд в Витри-ле-Франсуа, городок в 33 километрах до Шалона, с тем чтобы он далее сопровождал королевскую карету. Однако на этот раз уже Ферзен в письме от 26 мая отметил: «Не следует предпринимать ничего от Парижа до Шалона; все должно зависеть от расторопности и сохранения секрета. Если Вы не вполне уверены в ваших отрядах, то лучше было бы их разместить только после Варенна, для того чтобы не привлекать внимания местных жителей. Король проехал бы один»[276].
Составители плана полагали, что после Шалона королевская семья будет в относительной безопасности. Далее, с Понт-де-Соммевеля, короля должен был встречать и в случае необходимости сопровождать военный эскорт. Согласно плану Буйе (в окончательной редакции) он выглядел следующим образом:
Понт-де-Соммевель – 40 гусар под командованием полковника Шуазеля и лейтенанта Буде.
Сент-Менеу – 33 драгуна под командованием капитана д'Андуэна.
Клермон – 145 драгун под командованием полковника де Дама.
Варенн – 60 гусар под командованием лейтенанта Рорига.
Дюн – 100 гусар, капитан д'Элон.
Музай – 50 драгун, капитан Гюнтцер.
Стеней – пятнадцатый кавалерийский полк (около 300 человек) под командованием подполковника Манделя.
Таким образом, после Шалона короля должна была сопровождать довольно внушительная военная сила общей численностью более 700 человек[277].
Главная ответственность за координацию действий эскортов ложилась на троих офицеров. Герцог Шуазель-Стенвилль, 31 год, племянник бывшего министра иностранных дел и полковник королевских драгун был одним из немногих старших офицеров французской армии, который не эмигрировал, Шуазель имел хорошую военную репутацию, прекрасно проявил себя при подавлении восстания в Нанси. Его имя, огромное состояние и поведение являлись, казалось бы, прекрасной гарантией преданности делу короля. Кроме того, смена лошадей в Варенне обеспечивалась из его личной конюшни.
Вторым офицером, посвященным в секрет, был Франсуа де Гогела де Лорьенн, 45 лет, офицер Генерального штаба, являвшийся одно время личным секретарем королевы.
За 15 дней до побега в курс дела был введен и граф Шарль де Дама, «американец», полковник драгунского полка графа Прованского. Его полк только что прибыл в город Сент-Михель.
Гогела дважды с часами в руке совершил путешествие из Парижа в Монмеди. Ферзен на этой основе составил график поездки «с точностью до минуты»[278]. Луи де Буйе провел с Шуазелем и Дама репетицию по карте всех передвижений войск, а затем, в начале июня, генерал вновь направил в Париж Гогела, чтобы подчеркнуть важность содействия со стороны Австрии.
Дата отъезда неоднократно менялась. 26 мая Ферзен ориентировал Буйе на первую неделю июня. Через три дня, 29 мая, сославшись на необходимость получить 2 миллиона по гражданскому листу и на камеристку-демократку, дежурство которой во дворце заканчивалось только 11 июня, он говорил уже о 12 июня. Еще через день теперь уже генерал Буйе попросил перенести побег на любой из дней после 15 июня (он ожидал подхода австрийских войск к границе). Ферзен ответил 7 июня, что отъезд намечен на 19-е, в полночь, и 15 тысяч австрийцев выдвинутся к этому времени во Фландрию, к Арлону и Вертону. На этот раз, однако, Ферзен, по-видимому, не верил уже самому себе. «Если и эта дата изменится, я сообщу Вам курьером»[279], – предупредил он в конце письма.
Гогела привез это письмо в Мец в ночь с 8 на 9 июня. Днем Буйе и находившийся в его штаб-квартире Шуазель направили приказы кавалерийским частям о времени выдвижения по маршруту следования короля (в запечатанных конвертах, которые предписывалось открыть в определенный час). Поскольку, однако, письмо Ферзена от 7 июня оставляло почву для сомнений, было решено вновь направить в Париж Шуазеля. В качестве крайней даты побега Буйе назвал понедельник, 20 июня. По его твердому убеждению, позже побег становился невозможным.
Отъезд Шуазеля заставил внести некоторые изменения в утвержденный Буйе порядок встречи короля. Согласно первоначальной диспозиции, в Варенне, где не было почтовой станции, беглецов должны были ожидать Шуазель и лошади из его личной конюшни. По новому плану герцог должен был покинуть Париж за 10–12 часов до отъезда короля и встречать его экипаж в Понт-де-Соммевеле, на первой почтовой станции после Шалона, где начиналась сфера ответственности генерала Буйе.
Шуазель просил, чтобы с ним в Понт-де-Соммевеле находился старший сын генерала Луи де Буйе. Тот, однако, по непонятным причинам был назначен отцом в Варенн, хотя и там 20 июня, накануне побега, его сменил младший сын генерала шевалье Франсуа де Буйе, проваливший если не все предприятие, то во всяком случае его вареннский этап. Трудно отделаться от впечатления, что Буйе-отец просто не хотел делиться с Шуазелем лаврами спасителя монархии. Ему, похоже, казалось, что на эту роль прекрасно подойдут его сыновья, карьерой которых он был очень озабочен.
Шуазель выехал в Париж 10 июня. Через два дня за ним последовал Гогела. 13 июня, однако, последовали новые изменения. Ферзен сообщил, что отъезд перенесен еще на день в связи с тем, что та самая ненадежная камеристка королевы мадам Рошрейль продлила свое дежурство во дворце до 20 июня[280].
Тем временем Буйе направился в инспекционную поездку в войска, дислоцированные на границе с Люксембургом, в том числе в Монмеди. Получив письмо Ферзена в ночь с 15 на 16 июня, он на следующий день разослал новые приказания командирам отрядов, которые должны были встречать короля (из них только трое – Шуазель, д'Андуэн и Шарль де Дама – знали об истинной цели порученных им экспедиций). В результате, к примеру, граф де Дама получил приказ выдвигаться в Клермон на день позже, только 17 июня вечером, когда его отряд уже находился на марше.
14 июня Ферзен подтвердил в письме к Буйе: «Приезд в Понт-де-Соммевель во вторник, в 2.30 самое позднее. Можете рассчитывать на это»[281].
Надо ли говорить, что в реальность этих сроков уже мало кто верил.
Несколько замечаний общего характера, без которых трудно понять сопряжения весьма неординарных обстоятельств и циничных интриг, определивших трагический исход попытки спасения французской монархии в июне 1791 г.
Начнем с главного. Политический контекст Варенна состоял в том, что к этому времени для абсолютного большинства вовлеченных в подготовку побега лиц речь шла о спасении монархии, более или менее адаптированной к реалиям нового, представительного строя, а не жизни короля. Едва ли не первый вопрос, который задал генерал Буйе епископу Памье во время их встречи в Меце, касался планов короля «после его освобождения». При этом генерал подчеркнул, что «не в его принципах служить деспотизму»[282]. По свидетельству Шуазеля, многие были заинтересованы в том, чтобы получить через Буйе гарантии короля, что в Монмеди не будет вызван маршал Брольи (сподвижник Бретейля по «правительству 100 часов»), открыто призывавший к гражданской войне[283].
Даже в воспоминаниях щеголяющего своим монархизмом Гогела чувствуется характерная «вареннская дихотомия» – разлад между чувством долга и непониманием, в чем, собственно, он заключается. Уже на этапе подготовки бегства Гогела начинает подозревать несовпадение подходов Людовика XVI и Марии-Антуанетты не только к крупным, принципиальным вопросам отношения к революции, перспективам сползания Франции к анархии. Ему, как и Буйе и многим другим, неясно, кто руководит гибнущей страной, кто – король или королева – принял решение о бегстве из Парижа. Однако болезненная нерешительность Людовика XVI, его стремление всеми силами избежать гражданской войны для Гогела, бывшего секретаря королевы, ближе и понятнее ее холодной немецкой рациональности. Отсюда – апатия, стремление выждать, безынициативность, погубившие все дело. Гогела имитирует активность, но он не работает на результат, потому что, похоже, не до конца понимает, в чем он должен состоять. Хронометрируя, причем дважды, движение кареты на отрезках между почтовыми станциями, он не доводит дело до конца, не составляет график движения с учетом всех особенностей ситуации, явно намереваясь разделить ответственность с Ферзеном, которому и приходится в конечном счете заниматься этими важнейшими расчетами[284].
Более или менее похожим образом вели себя и остальные, включая самых, казалось бы, преданных: циничный эгоизм Бретейля лишь частично компенсировался энтузиазмом Бомбеля, хотя и у последнего чистота помыслов уживалась с надеждой занять кресло министра иностранных дел. Жиро де Курсак правильно отмечают, что в случае, если бы король все же доехал до Монмеди, он вряд ли смог оставаться там дольше нескольких дней – никаких серьезных шагов по размещению в окрестностях армии в 10–12 тысяч человек сделано не было.
Единственное исключение – Аксель Ферзен, действовавший в совершенно другом алгоритме. Он не уклоняется от ответственности, принимает вместе с Марией-Антуанеттой решения за вечно сомневающегося Людовика XVI – этого Гамлета Французской революции. Если требуют обстоятельства, Ферзен даже участвует в подделке важнейших государственных документов. Но он спасает не короля. И вряд ли только королеву. Мотивация такой силы могла сформироваться у него только в одном случае. Мы полагаем, что Ферзен спасал своего сына, герцога Нормандского, будущего Людовика XVII.
Впрочем, это только один из возможных ключей к расшифровке «загадки Варенна». Причем мало в чем меняющий общий, крайне запутанный контекст этой истории. А именно он давал и продолжает давать пищу для разного рода конспирологических построений, смысл которых заключается в попытке обнаружить в хитросплетениях предвареннских обстоятельств и конъюнктур объединяющую их злую волю.
Вряд ли это правильно. И не только потому, что объяснения событий макроистории контрпродуктивно искать в сфере микроистории. Существеннее другое: сложившуюся накануне вареннской катастрофы ситуацию вряд ли можно рассматривать как уникальную. Напротив, по многим показателям она типична для системных кризисов, происходивших и происходящих в различных странах.
Обращаясь, по нашему обыкновению, к временам не столь отдаленным, вспомним хотя бы отъезд Михаила Сергеевича Горбачева в Форос – «моя ошибка», по его недавнему признанию, – и все, что за ним последовало. И в том и в другом случае мы имеем дело, казалось бы, с некоей сублимацией абсурда, сакральным актом принесения в жертву символа прошлого порядка. Однако при всем сходстве или различии мотивации и контекста между Форосом и Варенном есть то общее, что определяет судьбу политических систем, выработавших свой ресурс. Они умирают в обстановке общественного безразличия к прежним кумирам. И это важнее подспудной подрывной работы тайных обществ – а Шуазель, Роже де Дама и Лафайет состояли какое-то время в одной масонской ложе. Монархии и империи умирают сами, в свой срок.
И последнее, самое, на наш взгляд, поразительное. Секретность подготовки к побегу не была соблюдена, хотя Мария-Антуанетта в феврале заверяла Мерси в том, что о плане побега знают только четыре человека[285], а Ферзен писал Таубе 2 мая: «Я один в секрете, рядом с ним (королем. – П. С.) нет больше никого, на чью скромность он мог бы положиться»[286]. Заявления, мягко говоря, странные потому, что еще 7 марта 1791 г. было перехвачено и зачитано в Учредительном собрании письмо Марии-Антуанетты к Мерси, в котором открытым текстом перечислялись территориальные компенсации в Эльзасе и Лотарингии, которые Австрия хотела получить за свои услуги по восстановлению монархии во Франции. Что касается Ферзена, то о начале подготовки побега шведский посол Сталь-Голштейн, кстати, человек вполне демократических убеждений, информировал Густава III, разумеется с подачи Акселя, своего друга, в декабре 1790 г. В марте 1791 г. о предложении Мирабо о выезде королевской семьи в Компьен писал Марат в своей газете «Друг народа»[287].
Гораздо шире, чем принято думать, был и круг лиц, посвященных в тайну бегства в Монмеди. Буйе 27 мая 1791 г. в деталях информировал о нем Бомбеля. О планах побега знала и его жена Анжелика Макау, писавшая 22 июня своей подруге маркизе де Режкур, какое волнение она испытывала в этот день[288]. За проектом внимательно следил и барон Таубе, которому Ферзен еще 1 апреля обещал сообщить с курьером точную дату побега для последующей передачи этой информации шведскому королю[289]. О готовившемся побеге знали или догадывались при многих дворах Европы, включая Санкт-Петербург.
Несомненно, знали о нем и люди Лафайета, и он сам.
И в этом, пожалуй, – главный ключ к разгадке «тайны Варенна».