Обеспечением внешней поддержки побега занимался барон Бретейль. Естественно, основным объектом его внимания стала Австрия, союзница Франции и родина ее королевы. Империя Габсбургов переживала, однако, не лучшие времена. С 1787 г. Иосиф II вел в союзе с Россией войну с Османской империей. Тяготы и издержки войны вкупе с непопулярными реформами, которые он проводил, вызывали ширившееся недовольство. В ноябре 1789 г. восстали бельгийцы в Австрийских Нидерландах. В январе 1790 г. они провозгласили создание Соединенных штатов Бельгии.

1

Сменившему скоропостижно скончавшегося в конце февраля 1790 г. Иосифа его брату Леопольду II стоило немалых усилий стабилизировать ситуацию в Бельгии и Венгрии, где также разворачивались антигабсбургские выступления. Леопольд, великий герцог Тосканский с 1765 г., получил прозвище Флорентийца за склонность к интригам, прославившим родной город Николо Макиавелли. В отличие от Иосифа он не питал особо теплых родственных чувств к сестре, французской королеве. Кроме того, поклонник идей Просвещения, Леопольд считал возможным достижение компромисса между монархией и революцией. Подобный подход разделял и Мерси-Аржанто, с октября 1790 г. представлявший Леопольда в Брюсселе, но остававшийся одновременно австрийским послом во Франции. При этом он ссылался на то, что именно таким путем разумных компромиссов удалось успокоить население Австрийских Нидерландов.

Мало надежд на получение помощи оставляла и Пруссия. Фридриха Великого, скончавшегося в 1786 г., сменил его воинственно настроенный племянник Фридрих-Вильгельм II, вынашивавший экспансионистские планы в отношении соседей. Угрозу австро-прусской войны удалось снять только в результате подписания конвенции в Рейшенбахе в июле 1790 г.

В целом, однако, Французская революция, готовившийся второй раздел Польши, активная политика Вильяма Питта в Англии настолько разбалансировали европейскую систему межгосударственных отношений, что в 1791 г. назрела опасность общеевропейской войны, в которой Англия, Пруссия и Голландия готовились выступить против России. Только благодаря уверенной и умелой дипломатии Екатерины II удалось избежать прямого конфликта. В начале 1792 г. Ясским миром закончилась русско-шведская война 1787–1791 гг.

В этой сложной, чрезвычайно динамично менявшейся ситуации Бретейль счел важным восстановить личные контакты с Мерси-Аржанто, которого хорошо знал еще со времени совместной работы в Петербурге в 1761–1762 гг. От позиции Мерси во многом зависели как решение вопроса о поддержке Веной французских монархистов, так и непосредственная помощь со стороны соседствовавших с Францией Австрийских Нидерландов, в политической жизни которых он играл видную роль. В октябре 1790 г. Бретейль официальным письмом поздравил Мерси с назначением в Брюссель, однако ответ посла был предсказуемо прохладным – непростые отношения, сложившиеся у Бретейля в период венского посольства с Иосифом II и Кауницем, долгое время сказывались и на отношении к нему со стороны Мерси-Аржанто.

12 января 1791 г. барон, послав Мерси копию своих полномочий, впервые поставил вопрос об австрийском содействии побегу королевской семьи. «Король решил покинуть Париж, согласовав удобное для этого время с императором, – писал Бретейль. – Но, дорогой посол, чтобы выехать из Парижа, нужны деньги. Вы, как и я, знаете, до какой степени нам их не хватает. Нынешнее положение короля не позволяет делать займы в Европе без того, чтобы не возбудить подозрений. В получении финансовой помощи, в отличие от других видов поддержки, король может надеяться только на дружеские чувства, его потребности на первый момент я бы оценил в 15 миллионов. Если бы император смог помочь нам этой суммой, король был бы ему крайне обязан»[237].

Уже в первом обращении к Мерси Бретейль высказал мысль, что демонстрация австрийцами силы на границе с Францией произвела бы необходимое впечатление на революционеров. От прямой просьбы о направлении австрийских войск во Францию, однако, воздержался: как и в июле 1789 г., он был сторонником скорее угрозы силой, чем ее использования.

В этом пункте позиция Бретейля если не расходилась, то, по всей видимости, не вполне совпадала с мнением королевы. Во всяком случае, 11 января 1791 г. она просила Мерси передать императору, что рассчитывает на австрийские войска, находившиеся в Бельгии, попутно отметив, что с аналогичными просьбами обратились к Испании, Сардинии и Швейцарии[238]. Более того, в письме от 3 февраля 1791 г. Мария-Антуанетта допускала, что Австрия, как и Россия, может стать объектом нападения со стороны Англии, Пруссии и Голландии, и выдвинула в этой связи экзотическую идею союза между Испанией, Австрией, Россией, Швецией и Данией, не скрывая надежды на получение от них помощи и военной поддержки[239]. В ответ Мерси написал Бретейлю, что в обозримом будущем австрийский император сможет позволить себе заниматься только делами собственной страны[240].

В апреле 1791 г. Бретейль вновь, на этот раз более решительно, поставил вопрос об австрийском содействии отъезду короля из Парижа. В письмах от 3 и 20 апреля он уже прямо просил военной помощи, хотя и подчеркнуто высоко оценивал боеспособность и лояльность монархии французской армии, дислоцированной в Лотарингии[241]. На эти обращения вновь последовали ничего не значащие ответы, причем вопросы о военной помощи и финансовой субсидии были обойдены глухим молчанием.

После трехмесячных бесплодных попыток убедить Мерси и обращения к Кауницу, оставшегося без ответа, Бретейль решил написать напрямую австрийскому императору. Для этого он воспользовался начавшейся 15 марта 1791 г. поездкой Леопольда II в его любимую Италию. Дополнительный шанс Бретейлю давало то, что император путешествовал один, канцлер Кауниц, противник вмешательства во французские дела, был оставлен в Вене «на хозяйстве».

Сам он, однако, выехать в Италию на встречу с Леопольдом II то ли не рискнул, то ли действительно, как докладывал в Версаль, был болен (с осени 1790 г. его мучила подагра). Выбор посредника пал на Бомбеля[242].

2

12 марта Бретейль направил Бомбелю копию своих полномочий (только для его сведения) и детальную инструкцию. Маркиз должен был добиться свидания с императором и выяснить его отношение к планам спасения французской королевской семьи. «Вы знаете, как мало принц Кауниц желает поддерживать императора в нашу пользу, а мой друг Мерси, который в глубине души гораздо более расположен к нам, не обладает необходимыми полномочиями для решения нашего великого вопроса. Из этого следует, что мы должны найти поддержку, в которой нуждаемся, лично в императоре, а не в его министрах»[243].

Бомбелю предписывалось поставить перед императором все те же сакраментальные вопросы: о войсках и денежной субсидии. В ответ на австрийские попытки объяснить собственную пассивность необходимостью держать войска в Бельгии посол должен был разъяснять, что без нормализации обстановки во Франции невозможно думать об умиротворении Бельгии. Кроме того, ему предстояло убедить Леопольда II в том, что прямое участие австрийских войск во французских делах, скорее всего, не понадобится: как только король возглавит армию, под его знамена начнут стекаться сторонники. Странно, что иллюзорность подобных расчетов была не очевидна для Бретейля. В оценке положения Франции он, как и королева, судя по всему, все более расходился с королем.

Бомбель получил эти инструкции 29 марта. Старый агент «Секрета короля», обязанный Бретейлю и карьерой, и семейным счастьем, он дал немедленное согласие влиться в ряды тайной дипломатии Тюильри, хотя буквально за день до этого, 28 марта, имел аудиенцию у Леопольда II по поручению Артуа. В ходе беседы, кстати, выяснилось, что император был информирован не только о разработанном Мирабо плане открытого выезда короля из Парижа, который не только был готов поддержать, но и торопил его исполнителей но и о параллельно обсуждавшемся с Буйе плане тайного побега (как помечает Бретейль в своем «Дневнике», в Швейцарию)[244]. В результате маркиз попал в чрезвычайно неловкое положение слуги двух господ.

Справедливости ради надо сказать, что в трагикомедию ошибок «двойную миссию» Бомбеля превратила целая серия случайных обстоятельств. Началось с того, что письмо Бретейля, поручавшего ему переговорить с австрийским императором, он получил с двухнедельным опозданием – доставивший его посыльный по имени Давье был задержан на границе швейцарской полицией. Тем временем Леопольд II прибыл в Венецию, и Бомбель, не подозревавший пока о поручении Бретейля, просил его о аудиенции[245]. Более того, ухитрился уговорить императора принять Калонна, хотя еще совсем недавно тот был заключен под домашний арест за неуместную настойчивость, с которой пытался организовать свою встречу с Леопольдом II в Вене[246].

Курьер от Бретейля прибыл на следующий день после того, как Калонн был принят Леопольдом II во Флоренции. Для Бомбеля приоритетным было, несомненно, поручение Бретейля, поскольку оно исходило непосредственно из Тюильри. На очередной встрече с Леопольдом II 1 апреля он проинформировал императора, что король принял решение бежать из Парижа, и попросил содействия в нейтрализации Калонна и Артуа, которые, не будучи посвящены в секрет, могли многое напортить своими необдумнными действиями.

С этого момента все запуталось окончательно.

Дело в том, что во время флорентийского свидания с Леопольдом II, так некстати организованного Бомбелем, Калонн, остывший после смерти Мирабо к его плану (лично ему он уже ничего не давал), выступил от имени Артуа за прямую интервенцию австрийских войск во Францию независимо от планов побега, которые разрабатывались в Тюильри. Более того, Калонн сделал все, чтобы убедить Леопольда в том, что Людовик XVI и Мария-Антуанетта не намеревались покидать столицу, не упустив одновременно возможность попытаться дискредитировать Бретейля. Бомбель впоследствии имел все основания горько сожалеть об услуге, оказанной им Артуа и Калонну.

В этих условиях маркиз счел за лучшее открыть австрийскому императору правду о своей двойной миссии. 29 апреля в ходе личного свидания во Флоренции с Леопольдом II он проинформировал о полномочиях Бретейля и передал письмо, в котором просил не удивляться противоречивости его поручения – быть представителем Артуа и Тюильри. «Могу заверить Вас наперед, – писал Бомбель, – что, как бы ни хотел я оправдать доверие графа Артуа, мой долг как подданного короля всегда будет иметь для меня первостепенное значение»[247]. В ответ император наконец-то обещал выдвинуть войска из Тироля в Швабию, на границу с Францией, а также дать приказ 2 тысячам солдат, дислоцированным в Бельгии, подготовиться к маршу на Рейн. Разумеется, при прежнем условии – он должен быть уверен в том, что его сестра и ее муж действительно приняли решение бежать из Парижа.

После смерти Мирабо, окончательно поставившей крест на планах выезда короля путем договоренности с Учредительным собранием, и событий 18–19 апреля в Париже Бомбель передал Леопольду II (1 мая 1791 г.) новый, составленный в еще более сильных выражениях меморандум Бретейля с просьбой о немедленной военной и финансовой помощи. С обнадеживающим, по крайней мере в том, что касалось предоставления займа, ответом императора, адресованным Марии-Антуанетте, маркиз сам выехал в Солюр. На обратном пути, однако, его ждал неприятный сюрприз. Агенты Артуа обнаружили в отеле, в котором он останавливался во Флоренции, забытый им черновик письма императору, содержавший признание в его «двойной миссии». Артуа был взбешен. На оправдания Бомбеля, ссылавшегося на то, что он выполнял только волю короля, Артуа, выйдя из себя, крикнул: «А что такое король? Сейчас я один – король, и Вы обязаны дать мне отчет в своем поведении»[248].

Скандал с «двойной миссией» Бомбеля имел ряд негативных для судьбы французской монархии последствий. Во-первых, он привел к окончательной утрате доверия между Артуа с одной стороны, и Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой – с другой. Это доверие так никогда и не было восстановлено. Во-вторых, «разлад между Бурбонами и связанная с ним неясность вопроса о том, кто являлся законным представителем Людовика XVI, дали монархам Европы великолепный предлог для того, чтобы вести политику друг против друга и не брать на себя никаких обязательств»[249]. В-третьих, – и это главное – Бомбель, действуя из лучших побуждений, смертельно перессорил между собой Бретейля и Калонна, невольно запустив на решающем этапе подготовки побега виток взаимных интриг, окончательно сгубивших все дело.

3

11 мая Бомбель доставил Бретейлю очередное письмо Леопольда II, адресованное Марии-Антуанетте. В нем император вновь требовал предоставить ему достоверную информацию о планах королевской семьи. Вскрыв и собственноручно зашифровав письмо, Бретейль решил немедленно отправить Бомбеля обратно в Италию. (Тот вполне справедливо увидел в столь вольном обращении барона с перепиской августейших особ доказательства доверия, которым тот пользовался если не у короля, то у королевы). Посол должен был проинформировать императора о решении короля бежать из Парижа еще до конца мая и в самой категорической форме поднять вопрос о деньгах. Понимая, что 15 миллионов ливров, которые требовали ранее, собрать в оставшееся до побега время не представлялось возможным, Бретейль предложил императору организовать заем в 4 миллиона ливров у курфюрстов Трира и Кёльна. Деньги должны быть переданы Людовику XVI после его прибытия в Монмеди. Бомбель, воодушевленный, кстати сказать, перспективой возглавить после освобождения короля министерство иностранных дел, обрисованной ему Бретейлем, уже примерявшимся к должности первого министра, немедленно выехал в Милан, где, как он рассчитывал, находился австрийский император.

Накануне его приезда Артуа, понимая, что события принимают решительный оборот, совершил безрассудный поступок, серьезнейшим образом обостривший опасности, подстерегавшие королевскую семью. 18 мая он был принят австрийским императором в Мантуе в сопровождении виконта Альфонса де Дюрфора, сына старого графа Дюрфора, устраивавшего в Вене брак Марии-Антуанетты, а затем представлявшего Людовика XVI во Флоренции. Дюрфор, сославшись на личное поручение короля и передав соответствующие бумаги, заверил императора, что Людовик XVI полностью доверяет своему младшему брату. Артуа, разумеется, использовал миссию Дюрфора для того, чтобы убедить Леопольда поддержать план завоевания Франции при помощи австрийских войск[250].

Сразу же после встречи Артуа направил Дюрфора в Париж с собственной версией договоренностей, якобы достигнутых между ним и императором. Письмо Артуа, которое Дюрфор доставил Людовику XVI, вошло в историю под названием «мантуанской подделки». В нем говорилось, что Леопольд обещал Артуа 4 миллиона ливров и 35 тысяч солдат, которые готовы были вступить во Францию 15 июля. Имелось в виду, что до этого срока король и королева должны были оставаться в Тюильри, ожидая своего освобождения. Позже, однако, выяснилось, что Леопольд не говорил ничего подобного. Наоборот, он настаивал на том, что советовал Артуа не предпринимать ничего до тех пор, пока Людовик XVI и Мария-Антуанетта не окажутся на свободе.

Судя по всему, «мантуанская подделка» сыграла решающую роль в том, какой оборот приняли дальнейшие события, связанные с подготовкой побега. Людовик XVI и Мария-Антуанетта были ошеломлены тем, что император поддержал безумную, на их взгляд, идею Артуа, обрекавшую их на бездействие до середины июля, когда должно было начаться австрийское вооруженное вторжение во Францию. Мария-Антуанетта сразу же написала два взволнованных письма Мерси и одно Леопольду, где говорилось, что она не верит в то, что ее брат мог согласиться на подобный план[251].

12 июня император заверил Марию-Антуанетту, что он не только не поддержал во время свидания с Артуа в Мантуе составленный им план вооруженного вторжения, но и еще раз удостоверился в том, что ни Артуа, ни его окружению доверять нельзя. Королеве была обещана политическая, финансовая и военная поддержка Австрии. Более того, чувствуя, что время побега приближается (но не веря в успех), Леопольд счел все же необходимым морально поддержать сестру, заявив, что равнодушие, которое он демонстрирует к судьбе французской монархии, – дипломатическая уловка[252].

В Тюильри между тем уже поднималась тревога. Преждевременное выступление эмиграции, даже не поддержанной австрийцами, несло в себе реальные угрозы. Побег из Парижа стал безальтернативным: если до Мантуи и в Тюильри, и в Брюсселе не хотели принимать освобождение из рук Артуа, опасаясь его амбиций, то после письма, доставленного Дюрфором, бегство из Парижа стало для Людовика XVI вопросом физического выживания.

Сложившуюся ситуацию усугубило и то обстоятельство, что образ действий, избранный Леопольдом после Мантуи, подтвердил справедливость данного ему прозвища. «Флорентиец», заметив в письме Мерси от 20 мая, что, «насколько он раньше был сторонником побега, настолько сейчас его страшится», лишь в самых общих чертах проинформировал посла о содержании своего разговора с Артуа, сделав акцент на том, что разрозненные попытки контрреволюции были бы обречены на неудачу[253]. Понятливый Мерси, как огня боявшийся, что ему придется направлять войска на помощь Людовику XVI из Бельгии, ставя под угрозу только что восстановленный там мир, немедленно удалился на воды в Спа, откуда и комментировал вареннскую эпопею. Интересно, что инструкции от Кауница, в которых в общем подтверждались обещания, данные императором в Мантуе, но без конкретных сроков, Мерси получил только в самом конце июня, когда король, задержанный в Варенне, уже вновь находился в Париже[254].

Между тем прямо из Мантуи Артуа устремился в Аахен, находившийся на территории Австрийских Нидерландов. По пути он неминуемо должен был проехать Вормс, где собирал вооруженных эмигрантов воинственный Конде. Это представляло уже прямую угрозу для планов побега: узнав о соединении Артуа и Конде, Учредительное собрание неминуемо должно было принять контрмеры, включая усиление режима охраны королевской семьи.

Тюильри охватила настоящая паника, последствия которой были тем более тяжелыми, что именно в этот момент Людовик XVI и Мария-Антуанетта больше всего нуждались в хладнокровии. Пытаясь предотвратить отъезд Артуа в Аахен, Бретейль в письме от 22 мая, переданном через Ферзена, проинформировал брата короля об имевшихся у него полномочиях Людовика XVI. На это письмо, полученное им уже в дороге, в Карлсруэ, Артуа 10 июня ответил запиской в несколько строк, в которой, в частности, говорилось, что «он сам знает о намерениях короля, и никто не уважает их больше, чем он»[255]. По своему содержанию и тону эта записка означала окончательный разрыв между Артуа и Бретейлем.

Остановить Артуа не удалось и после того, как Людовик XVI обратился к нему напрямую через депутата Бонньера. Граф согласился не встречаться с Конде в Вормсе, но категорически отказался удалиться в глубь Германии. Он предпочел остаться в рейнских землях, в Кобленце. Решение это, конечно, не могло удовлетворить Тюильри, поскольку Кобленц находился слишком близко от Вормса, штаб-квартиры Конде.

Все это время Бомбель, проявляя чудеса физической выносливости, провел в разъездах между Солюром и городами Северной Италии, где встречался с Леопольдом II. С апреля по июнь 1791 г. Бомбель пересек Альпы пять раз. 4 июня в Милане он передал императору письмо от Марии-Антуанетты, содержавшее детальный план побега в Монмеди, включая роли, которые отводились Бретейлю, Буйе и ему самому. В отдельном письме Бомбель просил Леопольда II срочно направить в Люксембург 10 тысяч солдат, необходимых для защиты короля в случае удачного побега. Существенно, что эта просьба была инициирована Буйе, которого все более волновала ситуация в его собственной армии. Однако и в этих критических обстоятельствах ответ, данный Леопольдом, мало чем отличался от его прежней позиции. Военная помощь была обещана только после того, как королевская семья окажется на свободе. Ничего конкретного не было сказано и о запрошенном Бретейлем займе в 4 миллиона ливров. В отношении Артуа император вновь обещал сделать все, чтобы сдержать его порывы, подтвердив, что не рассматривает приезд Дюрфора как формальную аккредитацию Артуа в качестве представителя Людовика XVI за рубежом.

4

В Архиве МИД России отложилось значительное количество документов, отражающих непростые отношения в треугольнике Тюильри – Артуа – Бретейль, сложившиеся накануне бегства в Варенн. Судя по всему, эти документы привозились в Петербург обосновавшимися там с осени 1791 г. дипломатическими представителями Людовика XVI и принцев крови графом Эстергази, принцем Нассау-Зигеном, маркизом Бомбелем, агентами тайной дипломатии соперничавших между собой группировок монархической эмиграции. Поскольку большинство из них были заинтересованы в финансовой помощи и политической поддержке со стороны российской императрицы, в стремлении доказать собственную правоту и, соответственно, политическую близорукость и корыстность соперников они не стеснялись, как сейчас говорится, «сливать компромат» на всех, без особого разбора. В результате отечественные архивы располагают копиями важнейших документов, относящихся к мантуанской подделке, причем, как правило, не позднейшими экземплярами, отредактированными публикаторами, а писарскими копиями (реже – оригиналами) XVIII века.

Остановимся на некоторых из них, проливающих свет на обстоятельства «двойной миссии» Бомбеля. Весьма любопытна «Записка, прочитанная австрийскому императору господином де Калонном 17 апреля 1791 г., явившаяся результатом разговоров с императором 15 и 16 апреля»[256]. Документ известный, использовавшийся исследователями, работавшими в австрийских архивах, в частности М. Прайсом[257], расценившим его как свидетельство смены тактики Калонном после смерти Мирабо. Однако, судя по российской копии, к моменту разговора ни Калонн, ни австрийский император еще не знали или делали вид, что не знали о смерти Мирабо (произошедшей 2 апреля). «Он играет со всеми и когда-нибудь доиграется, – говорится в „Записке“. – Якобинский клуб, который он собрался погубить, еще силен, многочислен, дерзок, больше других пользуется поддержкой народа. Герцог Орлеанский располагает решительными и готовыми на все агентами. Мирабо не уйдет от них, если его заподозрят в предательстве республиканских интересов или дела тех, кого называют бешеными».

Это пророчество слишком точно, чтобы выглядеть правдоподобным. Калонн, мастер мистификаций, вполне мог сыграть на очевидной неосведомленности Леопольда, переживавшего во Флоренции очередное романтическое увлечение, чтобы произвести на него впечатление своим даром предвидения. Кроме того, перечисляя возможные маршруты бегства королевской семьи, Калонн указывает в качестве главного Компьен, фигурировавший в плане Мирабо. Причем, аргументируется это близостью Компьена к Фландрии, названной оптимальным направлением для вступления во Францию эмигрантов – разумеется, под началом графа Артуа – и австрийских войск. Упомянутые в «Записке» варианты бегства в Безансон, Камбре или Мец Калонн считал менее вероятными.

Оптимальным временем выезда в Компьен Калонн вслед за Мирабо называет первые числа мая – позже ожидается взрыв народного возмущения в связи с происходившим приведением священников к гражданской присяге. «Нельзя терять ни минуты, – заклинает он Леопольда, – войска императора должны иметь приказ поддержать графа Артуа, когда он отправится на помощь своему брату и вступит в провинцию Эно, в верности которой монархии он не сомневается».

Судя по «Записке», Калонн прямо заявил Леопольду, что в складывающихся обстоятельствах считает побег короля из Парижа крайне маловероятным («не следует больше рассчитывать на то, что король может выехать из Парижа иначе, чем опираясь на силу»). В этом контексте Калонн дает убийственную характеристику Лафайету, возможное содействие которого спасению королевской семьи время от времени становилось предметом обсуждения в эмигрантских кругах. По его мнению, «герой Нового и Старого света» лавирует между партиями, но не пользуется уважением ни одной из них. В результате для осуществления своих видов «он не остановится и перед преступлением».

Вторую часть «Записки» составил подготовленный Калонном план спасения королевской семьи из 12 пунктов. План странный, как и многое из того, что выходило из-под его пера. Согласно ему, Артуа должен был «не теряя времени» отправиться через Инсбрук в прирейнский Вормс, где находился Конде, а оттуда в Аахен, расположенный в Австрийских Нидерландах. От императора требовалось направить указания графу Мерси в Брюссель о том, чтобы держать наготове корпус пехоты и кавалерии численностью от 25 до 30 тысяч человек и начать подготовку для вторжения во Францию с участием германских князей, Неаполя, швейцарских кантонов и, возможно, Испании. Выдвигаться на Париж предполагалось через Валансьен, где начальником гарнизона был одно время граф Валентин Эстергази, сделавшийся в эмиграции доверенным сторонником Артуа (похоже, именно он, ставший в августе 1791 г. представителем принцев в Петербурге, привез этот лестный для него документ Екатерине). Перед вторжением Калонн предлагал направить ультиматум «якобинцам» с предложением немедленно предоставить полную свободу действий и передвижений королю и его семье под угрозой начала военных действий. У него не вызывало сомнений, что интервенция будет поддержана народом, «депутаты сразу же разбегутся, и король вновь станет хозяином положения, возможно, без единого пушечного выстрела».

План вполне химерический, в духе Калонна. Но вот что интересно: к нему пришпилена четвертушка пожелтевшей бумаги с резолюцией Екатерины II: Si j'avais été à la place de L. j'aurais topé et L'affaire aurait été faite («Если бы я была на месте Л., я бы ударила по рукам и дело было бы сделано»)[258].

Но вернемся в Италию, где в середине мая, как мы помним, во Флоренции появился виконт Альфонс де Дюрфор[259]. Луи Блан в своей «Истории французской революции» считает, что инициатива направления молодого Дюрфора к Артуа исходила от короля и королевы. Ему якобы было поручено «заявить от их лица, что они хотят вырваться из-под ига разбойников и окружить себя верными слугами»[260]. В подтверждение чего виконт привез и передал Артуа (а тот Леопольду) документ, включенный в подборку А. В. Полякова под названием «Копия, сделанная по памяти с записки, составленной в присутствии короля и королевы Франции с их одобрения»[261]. При изложении обстоятельств мантуанской подделки о нем обычно говорится скороговоркой, хотя, на наш взгляд, он заслуживает более внимательного к себе отношения.

Дело в том, что младший Дюрфор привез во Флоренцию гораздо более важный, чем принято полагать, документ – своего рода групповое обращение ряда придворных, пользовавшихся безусловным уважением в Тюильри и не питавших предубеждения к Артуа, более того, последовательно выступавших за сплочение королевской семьи ради спасения монархии. Барон де Вьомениль, виконт де Дюрфор, шевалье де Куаньи, маркиз де Клермон-Каллеранд призвали Артуа действовать совместно с императором, заявив, что «положение короля и королевы требует, чтобы им немедленно пришли на помощь, и им поручено подтвердить, что они питают абсолютное доверие к графу Артуа»[262]. Показателен состав подписавших: за исключением 63-летнего Вьомениля, они представляли младшее поколение придворных, чьи родители были вхожи в ближний круг Марии-Антуанетты, но ненавидели Полиньяков, а следовательно, и Калонна. Крайне сомнительно, чтобы старший Куаньи, к примеру, мог свидетельствовать о полном доверии королевы к Артуа весной 1791 г., после всех глупостей и сумасбродств, совершенных к этому времени младшим братом Людовика XVI.

И тем не менее под архивной копией, хранящейся в АВПРИ, стоит подпись старшего Дюрфора, засвидетельствовавшего 27 апреля «соответствие оригиналу, одобренному королем», ответов королевской четы на вопросы об их положении[263]. Людовик XVI, в частности, признает, что он «более чем обычно несвободен». На вопрос, доверяет ли он Лафайету, следует гневная тирада в адрес «этого заговорщика и фанатика, от которого нельзя ожидать ничего хорошего». Далее еще любопытнее. На аналогичный вопрос о позиции Марии-Антуанетты король отвечает: «Что бы об этом ни говорили, она никогда и никоим образом не доверялась ему, она слишком хорошо его знает».

В принципе, один этот пассаж позволяет охарактеризовать документ Дюрфора как позволяющий если и не вынести окончательное суждение о генезисе мантуанской подделки, то во всяком случае высказать некоторые, возможно не совсем необоснованные, соображения. Дело в том, что для Артуа и прежде всего для Калонна вопрос об отношении Тюильри к Лафайету был особенно болезненным. Принцы крови всегда опасались, что слабохарактерность Людовика XVI приведет к дальнейшей эрозии прерогатив монархии именно под влиянием умеренного крыла в Учредительном собрании. С учетом этого представляется вероятным, что по крайней мере вторая часть документа Дюрфора, содержавшая вопросы и ответы, была компиляцией высказываний Людовика XVI и Марии-Антуанетты, сделанных по разным поводам и в разное время.

Впрочем, нельзя полностью исключать и того, что дополнительную путаницу внес молодой Дюрфор, которому пришлось заучивать наизусть перечень вопросов и ответы на них Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Если мы все же имеем дело с очередной подделкой, то очень похоже, что она появилась по заказу Калонна: австрийский император в беседах 15 и 16 апреля настойчиво и умело (Флорентиец) зондировал, что было известно в окружении Артуа о проектах побега королевской семьи из Тюильри, альтернативных проекту Мирабо. Не будем забывать и о том, что Леопольд, прекрасно понимая, с кем имеет дело, сам проинформировал Калонна о том, что основным представителем Тюильри за рубежом являлся Бретейль. В итоге трудно отделаться от ощущения, что весь грандиозный скандал с мантуанской подделкой был спровоцирован интригами императора не в меньшей степени, чем тщеславием Калонна.

Во всяком случае, во Флоренцию виконт Дюрфор привез исключительно выгодные для Артуа и Калонна новости: король и королева рассчитывают на помощь своего ближайшего родственника в спасении из «рабства, в котором их держат парижские негодяи». Для этого нужно по крайней мере 80 тысяч иностранного войска. И, разумеется, много денег. Концовка документа Дюрфора не оставляет сомнения в его авторстве. Виконт утверждает, что в Тюильри знали, что по пути в Италию он заезжал в Солюр, но никакого поручения к барону Бретейлю не дали. И далее: «Говорили ли с Вами о Калонне?» – «Разумеется, и король, и королева очень хорошо отзывались о нем. Это единственный министр, которого король любит, он полностью отдает ему должное».

Трудно представить себе, что Леопольд, еще в феврале проинформированный Марией-Антуанеттой о плане бегства в Монмеди, мог серьезно рассуждать в ходе свидания в Мантуе с Артуа и Калонном о планах вооруженного вторжения во Францию без учета отношения к этому в Тюильри. Однако при всем фанфаронстве Калонна император должен был еще более засомневаться в способности Людовика X VI принять решение, связанное с самым серьезным риском для него и его семьи. Это во многом объясняет и переполох, начавшийся после Мантуи в Тюильри, и – что гораздо важнее – твердое требование Леопольда прояснить истинные намерения королевской семьи до того, как наступит время действовать.

Такой разворот событий во многом предопределил разрушительный эффект, который имело свидание в Мантуе для планов спасения французской монархии. Первая ложь повлекла за собой другую. Мистифицировав Леопольда документом Дюрфора, Калонн сам загнал себя в угол. После Мантуи ему не оставалось ничего, кроме как постараться мистифицировать и Тюильри.

Кстати сказать, при подготовке документов (их два, а не один, как принято полагать), направленных с виконтом Дюрфором в Тюильри после свидания в Мантуе, Артуа и Калонн проявили большую, чем раньше, осторожность. Первый из этих документов, хорошо известный исследователям, представляет собой план иностранного вторжения во Францию из 18 пунктов с «примечаниями, написанными гр. Артуа под диктовку императора»[264]. Он в своих основных чертах повторял «Записку», подготовленную Калонном после его апрельских бесед с императором во Флоренции. Более детально излагались вопросы, связанные с обещанными с тех пор подключением к антифранцузской коалиции Испании, взаимодействием войск коалиции с эмигрантами.

Достаточно осмотрителен в своих ответах был и Леопольд. Он уклонился от обещания предъявить ультиматум Учредительному собранию, на чем наставали Артуа и Калонн, сославшись на то, что в случае бегства королевской семьи из Парижа это было бы излишним. Подтвердив в принципе обещание выдвинуть к границе с Францией войска численностью в 30–35 тысяч человек, он в то же время отложил принятие конкретных решений на время после своей коронации, которая должна была состояться в конце июня. С нескрываемым скепсисом отнесся Леопольд к возможности скорого «взрыва изнутри» (комментарий к п. 15), предупредив Артуа о сугубой опасности выступления, пока королевская семья остается пленницей Тюильри. Очень расплывчаты – со ссылкой на крайнюю деликатность вопроса – и высказывания императора насчет финансовой помощи. В целом, если бы не возбуждение, царившее в Тюильри накануне бегства в Варенн, мантуанская подделка не должна была вызвать тех последствий, которые до сих пор обсуждаются историками Французской революции.

Это, в общем, относится и ко второму документу, отправленному в Тюильри с Дюрфором. Он представляет собой записку, написанную Калонном в ночь после свидания Артуа с Леопольдом в Мантуе и «прочитанную австрийскому императору 19 мая 1791 г.»[265]. В ней довольно складно, хотя и с обычным для Калонна доктринерством, излагались меры воздействия на Учредительное собрание, консолидации монархистов и т. п. Отдельного разговора применительно к этому документу, состоящему из 21 пункта, на наш взгляд, требует пункт 19. Приведем его полностью: «Как бы ни велико было желание видеть, как Их Величества сами возвращают себе свободу, по последним событиям видно, что в настоящее время слишком опасно пытаться сделать это. Положение сейчас совсем другое, чем до того, как король пережил 18 и 19 апреля, до того, как в последующие дни от него потребовали в отношении его дома, удалили самых верных его слуг, наконец, до письма послам, которое заставили разослать его министра. Раньше можно было надеяться на то, что попытка бегства в случае неудачи повлечет за собой только более суровое заточение, которое можно будет хотя бы констатировать. Однако сегодня, если подобная попытка будет раскрыта и представлена народу как проявление злого умысла, последствия этого вызывают дрожь ужаса и заставляют умолять больше не помышлять об этом. Самые верные гарантии сохранения жизней короля и королевы может дать только страх, внушенный манифестами держав, соседних с королевством, и концентрацией сил, способных расстроить преступные планы. Те, кто их вынашивает, отступят, как только не смогут более надеяться на успех. Следует серьезно заняться подготовкой этих манифестов и собиранием войск. Это единственный план, на котором всем следует сосредоточиться. Было бы крайне опасно ослабить упомянутые меры рискованным проектом, который распылил бы спасительные силы и мог бы повлечь за собой ужасные последствия»[266].

Эти рассуждения Артуа и Калонна интересны не только тем, что позволяют представить ход их мыслей, кстати по-своему убедительный, но и потому, что мы располагаем сохранившимся в российских архивах документом, иллюстрирующим реакцию на него графа Прованского. Еще одна длинная цитата (Прованс пишет Артуа): «Мне дали прочесть бумагу, которая содержит план из 21 пункта, согласованный между императором и тобой. План составлен очень умно во многих аспектах, но что касается 19-й статьи, в которой предполагается, что король останется в Париже в момент взрыва, ты, конечно, ее не включил бы, если бы не думал о том, что, первое, после событий 18 апреля побег стал бы невозможным; второе, что король находится в Париже под строгой охраной и не подвергается никаким опасностям. В отношении этого могу сказать: первое, что события 18 ни в чем не изменили положение короля. За ним наблюдают не больше, чем раньше. Таким образом, если он мог спастись сам раньше, он может это и сейчас. Наконец, если и в самом деле побег невозможен, всегда будет время поменять решение и остаться. Второе, для того, чтобы король находился в безопасности в Париже, нужно, чтобы он был там хозяином, что совсем не так. Я понимаю, что разделяю опасности, которые ему грозят, и поэтому то, о чем я говорю, может звучать неубедительно. Однако скажу тебе, что, когда я отказался участвовать в расколе (очевидно, имеется в виду первая волна эмиграции. – П. С.), мне со всех сторон начали посылать сигналы тревоги. Говорили, что я не представляю опасностей, которые мне грозят, и жертвую Господу свою жизнь. Однако для спасения своей Родины я сделаю все, что окажется необходимым. Изложив свои убеждения, я думаю, получил право просить тебя поразмыслить о тебе самом и о последствиях. Если в тот момент, когда ты поднимешь вооруженное восстание, якобинцы, приведенные в отчаяние и не видящие другого выхода, кроме того, чтобы нас перебить (хотя я и думаю, что они ошибаются, – это преступление принесет им больше врагов и запугает народ), в конце концов они его совершат. Не считаешь ли ты, что после того, как спадет первая волна энтузиазма, это повлечет за собой ужасные последствия?

Ты спросишь меня, имею ли я в виду, что ты должен оставить твой проект. Конечно нет, но измени 19-ю статью. Это значит, что нужно определить средства, которыми можно было бы защитить короля в Париже, если в этом возникнет необходимость. Я прошу тебя, советую, умоляю во имя разума и дружбы предупредить короля и королеву, особенно королеву, за две недели до выступления. Ты, может быть, сочтешь, что я определил слишком долгий временной срок, и опасаешься утечки информации. Ты хорошо знаешь, что если бы я не был уверен в том, что опасаться нечего, я не стал бы подвергать себя риску. Что касается первого, то подумай о том, что, будучи предупрежден накануне, человек не может задумывать трудные и опасные предприятия, что нужно быть готовым заранее. Прощай, мой брат, мой друг. Твой до последнего вздоха»[267].

Письмо это сохранилось в АВПРИ в виде позднейшей писарской копии, возможно XIX века. Это, очевидно, и объясняет заведомо неправильную датировку. 21 июня 1791 г. Прованс уже находился на полпути в Монс, а Людовик XVI подъезжал к Варенну. Думаем, дату «подправил», запутавшись в старом и новом стилях, переписчик. Подобные недоразумения случались. В этом случае граф Прованский писал его 8 июня, как раз за две недели до бегства, в которое он, похоже, уже не верил.

Насколько нам известно, это письмо никогда не публиковалось.

В подборке А. В. Полякова есть еще два документа, относящихся к мантуанской подделке. Оба они известны. Первый – копия письма Людовика XVI Артуа от 16 мая 1791 г., в котором он пытается отговорить брата от поездки к принцу Конде, а оттуда во Фландрию[268] (есть указание о том, что оно было передано Артуа депутатом де Бонньером только 29 мая, в Ульме). Второй – письмо Бретейля Артуа от 24 мая (получено 10 июня в Карлсруэ)[269]. Барон вежливо, но твердо предупреждает Артуа, что его приезд во Фландрию поставит под угрозу срыва некое «мужественное предприятие», задуманное королем, одновременно информируя о том, что королем ему даны полномочия на переговоры с иностранными державами. Трудно представить себе более неуместный и даже опасный поступок – чрезвычайная несдержанность на язык и самого Артуа, и его окружения была известна всей Европе.

Но дело, в общем-то, не в этом. Или не только в этом. Неочевидным, но, без сомнения, важнейшим следствием мантуанской подделки и переполоха, произведенного ею в Тюильри, стало то, что с конца мая необходимость тайно бежать из Парижа стала для Людовика XVI безальтернативной. В противном случае он не просто утрачивал инициативу, а становился заложником в рискованных играх своих братьев, тех Бурбонов, которые и после реставрации монархии «ничего не поняли и ничему не научились».