Людовик XVI, искренне поддерживавший усилия Калонна приглушить финансовый кризис, не затрагивая прерогативы короля и дворянства, воспринял вотум недоверия, вынесенный генеральному контролеру Ассамблеей нотаблей, как личную неудачу. Однако, оплакав – в буквальном смысле – в апартаментах своей жены Калонна, вынужденного скрыться в Лондоне от гнева французских магистратов, король впал в глубокую депрессию. Он все чаще предпочитал охоту работе с министрами, дремал на заседаниях Совета. Усилившаяся неумеренность в еде, пристрастие к вину стали предметом досужих разговоров.
1 мая 1787 г. генеральным контролером финансов, а затем главным министром – первым официально назначенным на этот пост в царствование Людовика XVI – стал Этьен Ломени де Бриенн, епископ Тулузский. Ломени, близкий к аббату Вермону, считался креатурой Марии-Антуанетты. Новый министр располагал поддержкой нотаблей, но, хорошо зная настроения в парламентской среде, понимал невозможность протащить через Генеральные штаты программу реформ, которые хоть как-то напоминали бы идеи дискредитировавшего себя Калонна. После шести месяцев неуклонно углублявшегося кризиса Ломени и его ближайший сотрудник Ламуаньон подготовили план, лишавший парламенты части их политических и юридических прав. Обнародование его 8 мая 1788 г. было расценено оппозицией как попытка государственного переворота. В провинциях народ начал подниматься на защиту местных парламентов. Наконец, сама стихия «выступила» против Ломени: 13 июля страшный град размером с голубиное яйцо обрушился на поля. В конце августа Ломени ушел в отставку.
Августовский кризис высветил новую политическую роль Марии-Антуанетты. Она сделала все, чтобы удержать Ломени де Бриенна во главе правительства, не остановившись даже перед тем, чтобы попытаться с помощью Мерси уговорить нелюбимого ею Неккера вернуться в кресло генерального контролера. Переговоры, однако, сорвались. «Человек, который выше меня, находится в плохом состоянии. Однако, как бы там ни было, я обречена на то, чтобы остаться второй. И несмотря на доверие ко мне со стороны первого, он часто дает мне почувствовать это»[209], – этот пассаж из письма Марии-Антуанетты Мерси весьма показателен для ее психологического состояния после отставки Ломени.
В начале августа 1788 г. было официально объявлено о предстоявшем созыве Генеральных штатов. 5 мая 1789 г. 1201 депутат собрались в Версале: 300 священников, 201 дворянин и 610 представителей третьего сословия. Неккер, возвращенный из ссылки, находился на трибуне три часа, сыпал цифрами, затем у него сел голос, он передал бумаги секретарю, который зачитал его речь до конца. Начавшись на неверной ноте, заседания Генеральных штатов привели к еще большему углублению кризиса доверия власти. В основе его лежал, казалось бы, чисто формальный вопрос о порядке проверки полномочий депутатов. 17 июня третье сословие, заявив, что оно представляет подавляющее большинство французского народа, провозгласило себя Национальным собранием. 20 июня депутаты третьего сословия, собравшись в Зале для игры в мяч, поклялись не расходиться до того, пока Франция не получит конституцию.
В Версале были, как всегда, не готовы к такому обороту событий. Кроме того, 4 июня в возрасте семи лет скончался дофин. Король и Мария-Антуанетта, убитые горем, удалились в загородную резиденцию Марли и не присутствовали на заседаниях Национального собрания. На фоне семейной трагедии, еще больше обострившей хроническую нерешительность Людовика XVI, антимонархические настроения масс в большей степени ассоциировались с Марией-Антуанеттой. В прессе и многочисленных памфлетах она изображалась как реакционерка, австрийская гарпия, отравляющая жизнь своего слабовольного мужа. Ее считали главным лоббистом в пользу двух первых сословий, настраивающим короля против третьего.
Судя по всему, дело обстояло все же несколько по-другому. Летом 1789 г. сама Мария-Антуанетта называла себя «королевой третьего сословия». Однако ее политическое взросление замедляла и осложняла вовлеченность в интриги, которые плели Полиньяки. Лидер их кружка Водрейль стал правой рукой графа Артуа. Что касается самого Артуа, выдвинутого логикой предреволюционных событий на роль вождя консерваторов, то, поддержав Калонна в его усилиях покончить с освобождением от налогов привилегированных сословий, он в то же время категорически возражал против введения представительной системы. В конце декабря 1788 г. Артуа сыграл главную роль в составлении так называемого «меморандума принцев», призвавших Людовика XVI не идти на уступки третьему сословию. Не скрывая ненависти к Неккеру, он в апреле 1789 г. бросил в лицо министру финансов, что его деятельность ведет к ниспровержению монархии, а в конце июня даже пытался организовать его арест.
Прованс проводил накануне революции несколько иную политику. Кризис монархии он пытался использовать в собственных интересах. Представляя себя в качестве сторонника умеренных реформ, он поддержал нотаблей в их борьбе против Калонна, а затем высказался в пользу удвоения числа депутатов третьего сословия. Прованс не подписал декабрьский меморандум принцев, но выступил против голосования по головам и к июню 1789 года фактически сомкнулся с консервативным лагерем Артуа.
Принц Конде был настроен не менее консервативно, чем Артуа. Считали, что в глубине души он питал надежду возглавить партию консерваторов и диктовать Артуа и Провансу свою точку зрения. Король не доверял Конде[210].
Герцог Орлеанский, как и Прованс, не подписал меморандум принцев крови, но, в отличие от младшего брата короля, пошел после этого на серьезное сближение с радикальными силами. Избранный депутатом Генеральных штатов от дворянства, он возглавил группу депутатов-дворян, поддерживавших третье сословие. Его парижская резиденция Пале-Руаяль превратилась в штаб-квартиру революции.
Для консервативного крыла королевской семьи клятва в Зале для игры в мяч стала тем рубежом, переступить который монархия уже не имела права. По мнению Артуа и его сторонников, депутаты третьего сословия должны быть сокрушены любой ценой, без полумер и компромиссов. Именно так ставился вопрос в ходе состоявшихся во второй половине июня четырех заседаний Королевского совета, закончившихся разработкой и согласованием выступления Людовика XVI на «королевской сессии» 23 июня.
Король, однако, несмотря на оказывавшееся на него давление, продемонстрировал готовность делегировать часть своих административно-финансовых полномочий представительным учреждениям. Он заявил о намерении положить конец практике произвольных арестов, способствовать развитию свободы печати. Расширялись права местного самоуправления. Третье сословие получало двойное представительство в провинциальных органах власти. И наконец, новые налоги, займы и даже королевский бюджет должны были приниматься только с согласия Генеральных штатов. Одна эта статья превращала Францию в конституционную монархию. Вместе с тем по главному вопросу – о налоговых привилегиях дворянства и духовенства – изложенная королем программа отражала интересы двух первых сословий. Сохранение налоговых привилегий дворянства и духовенства предопределило провал программы 23 июня.
Тем не менее 35 пунктов программы, излагавших уступки третьему сословию, король и Мария-Антуанетта вплоть до рокового 1793 г. считали основой своей политической линии. Они неоднократно ссылались на выступление 23 июня как на доказательство своей готовности к установлению во Франции конституционной, представительной монархии. Людовик XVI искренне считал, что он пошел на невиданные жертвы во имя национального примирения. На каждом последующем этапе революции он напоминал об этом. Соответствующие ссылки содержались, в частности, в его обращении к нации накануне бегства в Варенн.
«Королевское заседание» спровоцировало новый разрыв между монархией и Неккером. 11 июля 1789 г. он был отправлен в отставку и немедленно выехал в Швейцарию. Правительство возглавил барон Бретейль, ставший после 23 июня единым кандидатом консервативной фракции в королевской семье. Короля, колебавшегося в связи с его назначением, долго уговаривали Прованс и Артуа. За Бретейля единым фронтом выступили Мария-Антуанетта (хотя она долго не могла простить барону его демонстративной отставки из правительства Ломени де Бриенна осенью 1788 г.), принцы крови и Полиньяки.
12 июля был объявлен новый состав кабинета министров. Монморена на посту министра иностранных дел сменил сын герцога де ла Вогийона, воспитателя Людовика XVI. 71-летний маршал де Брольи, ветеран Семилетней войны и брат многолетнего руководителя «Секрета короля», возглавил военное министерство. Сам Бретейль стал главой Королевского совета финансов, что на практике делало его первым министром.
Три дня, в течение которых Бретейль находился у власти, вошли в историю Французской революции как «министерство 100 часов». Судя по новейшим исследованиям, с призванием Бретейля в Версале связывали надежду на получение займа в 100 миллионов ливров – максимально допустимая сумма, которую король после декларации от 23 июня мог заимствовать без согласия Генеральных штатов. Очень похоже, что столь солидные финансовые средства потребовались, чтобы распустить Национальное собрание.
Параллельно Бретейль попытался разрядить кризис весьма энергичной, но в целом сбалансированной политикой, в которой угроза применения силы сочеталась с поиском компромисса с лидерами революционных фракций. Он провел непрямые контакты с председателем Национального собрания астрономом Бальи, своим давним приятелем, встречался с одним из лидеров монархистов графом Клермон-Тоннером. По его инициативе 13 июля состоялась тайная встреча короля с герцогом Орлеанским (семья Бретейля традиционно поддерживала тесные контакты с кланом Орлеанов, его дядя аббат Бретейль, умерший в 1780 г., был доверенным лицом Орлеана, управлял его огромными поместьями)[211]. Однако сделать что-то более существенное для предотвращения революции барон уже не успел.
Несмотря на короткий срок пребывания Бретейля у власти, историки продолжают спорить о том, существовал ли «шанс последнего часа». М. Прайс, обнаруживший ряд новых документов в частном архиве маркиза Бомбеля, предложил интересное объяснение действий Бретейля в июльские дни 1789 г. По мнению Прайса, Бретейль выступил против преждевременной отставки Неккера, спровоцированной Артуа и королевой, вновь подпавшей под его влияние. Он рассчитывал использовать популярность Неккера среди третьего сословия для того, чтобы дать возможность монархистам накопить силы для наведения порядка и восстановления королевской власти[212].
По словам Бомбеля, еще 24 апреля 1789 г. он передал Бретейлю, жившему после отставки из правительства в своем замке Дангю в Нормандии, подготовленный Провансом и Артуа план создания Королевского совета в новом составе – с участием принцев крови, включая Конде и Конти. Главной задачей этого совета, в который предполагалось ввести и Неккера, единственного из состава старого правительства, являлась выработка договоренностей с Национальным собранием.
Решающую роль в том, что дальнейшие события приняли совсем иной оборот, сыграл, похоже, Артуа, питавший глубокую личную ненависть к Неккеру. Возможно, именно импульсивное, незапланированное вмешательство Артуа, поддержанное Марией-Антуанеттой, побудило Людовика XVI удалить Неккера. В результате Бретейль оказался во главе «правительства 100 часов» не за спиной Неккера, как планировалось, а один на один с быстро ухудшавшейся ситуацией. Удаление Неккера сделало миссию Бретейля заведомо провальной. Барон не простил этого Артуа.
О второй отставке Неккера и назначении Бретейля главой правительства было объявлено утром 12 июля. Уже с девяти часов в Париже начали собираться огромные толпы, протестовавшие против этого. На Вандомской площади произошли первые стычки народа с войсками, которые под напором толпы вынуждены были ретироваться в парк Тюильри. Наступал час решительного столкновения, в котором сила, казалось, была на стороне монархии. К середине июля король располагал в Париже 25–30 тысячами солдат, этого, в принципе, было достаточно для наведения порядка в городе.
Войск хватало. Не хватило, как случается в подобных ситуациях, политической воли и решимости генералов. Впрочем, в начавшейся неразберихе проигрывал любой активный ход в защиту Старого порядка. 13 июля принц Ламбеск, охранявший со своим полком подходы к Тюильри, применил оружие против толпы, из которой его солдат забрасывали булыжниками. Принца судили за превышение власти. Оправдали, но сам инцидент произвел, надо думать, соответствующее впечатление на военное командование. Маршал Брольи и комендант Парижа полковник швейцарских гвардейцев Безанваль проявили в эти решающие дни поразительную безынициативность и нерешительность. Войска были отведены к Севрскому мосту, а швейцарцы оказались в Сен-Клу, где им явно было нечего делать. Поведение Брольи и Безанваля 12–14 июля поразительно напоминало паралич воли, случившийся с Буйе и его офицерами 21 июня 1791 г. во время трагедии в Варенне.
Тем временем размах народных выступлений в Париже продолжал нарастать. К лозунгам против отставки Неккера присоединились требования хлеба. 13 июля парижский парламент принял решение о формировании Национальной гвардии во главе с Лафайетом численностью в 48 тысяч человек. Бессилие абсолютизма стало очевидным.
Сохранились (в частности, в мемуарах друга и конфидента Людовика XVI герцога д'Анжевилье) заслуживающие доверия свидетельства того, что в этот решающий момент Бретейль совместно с де ля Вогийоном предложили королю вместе с семьей переехать в Компьен под защиту войск, а Национальное собрание перевести в Суассон, подальше от революционного Парижа. Д'Анжевилье, несомненно хорошо информированный, пишет, что в Компьен уже были отправлены слуги с запасом провианта. Существенны и мотивы, которыми руководствовался де ля Вогийон, умеренный конституционалист, сохранивший реалистические позиции и в годы эмиграции. Понимая неизбежность реформ, он, однако, боялся растущего радикализма Национального собрания, сползания страны в анархию. Надежды на стабилизацию обстановки он связывал с разработкой – в сотрудничестве с Неккером – общественной хартии на базе манифеста 23 июня. Понимая необходимость военной поддержки такого курса, он именно в таком контексте рассматривал вариант с отъездом королевской семьи в Компьен.
Идея отъезда короля с семьей из Парижа вновь серьезно рассматривалась после взятия Бастилии. В ходе заседания Королевского совета, состоявшегося в ночь с 14 на 15 июля, те же Бретейль и де ля Вогийон предложили королю в окружении войск немедленно выехать в Лотарингию, в Мец. Этот план почти сработал. К вечеру 16 июля Версаль покинули наиболее одиозные, с точки зрения радикалов в Национальном собрании, фигуры: графы Артуа и Конде с семьями, Полиньяки, Водрейль и множество других, переодетых купцами, слугами и горничными. В обстановке повальной паники, охватившей королевское окружение, ночью того же дня Бретейль и де ля Вогийон разбудили герцога де Карса и сообщили ему, что король согласился выехать в Мец. Утром, однако, этот план был заблокирован военным министром маршалом Брольи, заявившим – совсем как Буйе накануне бегства в Варенн, – что на верность войск, которые должны были сопровождать короля, рассчитывать уже невозможно.
Есть, впрочем, и другая версия относительно причин, побудивших Людовика XVI отказаться от плана побега из Парижа в 1789 г. Уже после революции король говорил Ферзену, что старый маршал прямо спросил его о том, что он будет делать в Меце, если, разумеется, ему удастся выбраться из столицы. Король промолчал. Ответа на этот вопрос у него не было ни в 1789-м, ни в 1791 г.
Сам Бретейль покинул Париж 21 июля, переодевшись монахом-бенедиктинцем. Прошение об отставке он направил королю только осенью, из Швейцарии.
Выбравшись из революционного Парижа, Бретейль подлечился в Спа, затем в Аахене и 4 октября 1789 г. прибыл в Солюр, небольшой городок в кантоне Солотурн, выполнявший в то время функции столицы Швейцарской федерации, где и обосновался. Это был неплохой выбор, поскольку в Солюре находились иностранные посольства, что облегчало контакты с европейскими столицами. Но на первых порах мысли барона были заняты другим. В своем первом письме Людовику XVI Бретейль формально подает в отставку с поста премьер-министра, причем ссылается на состояние своего здоровья, но никак не на падение Бастилии. Дальше – больше. Бретейль просит в случае смерти кардинала Берни, которому было уже 75 лет, назначить его послом в Риме (в марте 1790 г. Бретейлю должно было исполниться 60 лет)[213].
В сентябре 1790 г. настроения барона изменились. Он представил королю меморандум, в котором вернулся к идее бегства из Парижа, на этот раз в Лотарингию, под защиту генерала Буйе, командующего армией, дислоцированной в трех прирейнских провинциях. Франсуа-Клод-Амур, маркиз де Буйе, герой американской Войны за независимость, отвоевавший у англичан Гранаду, был в 1790–1791 гг. самым популярным генералом французской армии. В конце августа 1790 г. Буйе жестко подавил мятеж, вспыхнувший в Нанси, укрепив тем самым свою репутацию решительного боевого генерала, сторонника конституционнго порядка, сохранившего верность королю. Меморандум был передан епископом Памье, близким к Бретейлю прелатом, кстати говоря, любовником его дочери, регулярно курсировавшим между Парижем и Солюром.
Король, проводивший лето 1790 г. в Сен-Клу, имел, однако, к этому времени аналогичное предложение Мирабо, еще в октябре 1789 г. начавшего разрабатывать грандиозный план преобразования монархии. Выдвинув тезис «власть короля – это достояние нации», он доказывал, что спасение короля и королевы – в развитии революции, которая, развернув борьбу против привилегий феодалов, провинций, сословий, городов, цехов, фактически продолжает то, что делали Тюрго и Неккер, стремившиеся расчистить почву для укрепления королевской власти[214].
Используя Мерси как посредника, он в мае 1790 г. установил тайные отношения с королевской четой, которую снабжал оценками развития политической ситуации (знаменитые «Записки для двора»). 3 июля королева тайно обсудила с Мирабо в парке Сен-Клу план, главная идея которого состояла в том, чтобы королевская семья покинула Париж, но не тайно, а открыто, притом выехав не на восток, к границе, а в противоположном направлении. Мирабо советовал королю покинуть столицу подобным образом, избрав в качестве резиденции Руан, объявить о своем «полном присоединении» к революции и созвать Национальный конвент, которому предстояло заменить собой Учредительное собрание. Мирабо не имел в виду отказ от основных завоеваний революции, его идея состояла только в усилении исполнительной власти для обуздания нараставшей анархии. Достижения 1789 г. – конституционное правление, религиозные свободы, доступ на административные посты талантливых людей, юридическая реформа – должны были быть сохранены. Людовик XVI и Мария-Антуанетта, однако, никогда полностью не доверяли Мирабо. Вплоть до его смерти 2 апреля 1790 г. его план не был ими принят.
Между тем положение в стране стремительно ухудшалось. С мая по август 1790 г. Учредительное собрание приняло ряд мер по реформированию гражданского состояния священников. Они открыли доступ протестантам, евреям и атеистам к участию в выборе католических священников. Папа был лишен привилегии назначения епископов. Очередная, на этот раз окончательная отставка протестанта Неккера, последовавшая в начале сентября, подчеркнула невозможность реформирования Старого порядка. В декабре был принят Декрет о приведении священников к присяге на верность гражданской конституции, крайне негативно воспринятый Людовиком X VI, глубоко верующим человеком. Французское священство раскололось. Примерно половина приходских священников и все епископы, за исключением семи, отказались принести присягу.
По-видимому, именно в это время король впервые начал серьезно обдумывать возможность тайного побега из столицы. 20 декабря с епископом Памье Бретейлю в Солюр были направлены полномочия на ведение переговоров с европейскими монархами, фактически делавшие его единственным официальным представителем Людовика XVI за рубежами Франции. Подлинность этого документа была поставлена под сомнение рядом историков, в частности П. и П. Жиро де Курсак, убежденными, что начиная с 1790 г. Мария-Антуанетта с помощью своего фаворита Акселя Ферзена и Бретейля перешла к проведению собственной политики в деле реставрации французской монархии с опорой на Австрию[215].
Экспертиза полномочий Бретейля (они датированы 20 ноября 1790 г.), проведенная по инициативе М. Прайса в июле 2001 г. главным хранителем отдела древностей Национального архива Франции доктором Б. Галландом и директором департамента печатных изданий и манускриптов аукциона «Сотби» доктором С. Уортоном, подтвердила, что они были сфальсифицированы. Вместе с тем эксперты признали подлинным собственноручное письмо Людовика XVI королю Пруссии Фридриху-Вильгельму II от 3 декабря 1791 г., в котором он без всяких экивоков признал барона Бретейля своим единственным представителем за границей[216]. С учетом этого М. Прайс обоснованно приходит к выводу, что, несмотря на установленный факт фальсификации полномочий Бретейля, было бы все же неправомерно утверждать, что Мария-Антуанетта, действуя вразрез с политикой мужа, преднамеренно вводила его в заблуждение. Дело, видимо, в другом. Обладая более решительным характером, Мария-Антуанетта, в отличие от супруга, не теряла способности к практическим действиям в моменты крайней опасности.
Поводом для установления прямого контакта Тюильри с генералом Буйе стало подавление им спровоцированного санкюлотами солдатского восстания в Нанси. Епископ Памье еще в октябре посетил Буйе в его штаб-квартире в Меце, предъявив собственноручное рекомендательное письмо короля. На словах генералу было сообщено, что король собирается будущей весной бежать из Парижа и выбрал Лотарингию в качестве места своего пребывания. С этого момента началась секретная переписка между Людовиком XVI и Буйе.
К осени 1790 г. и Мирабо, однако, также обратил свои взоры к восточной границе. Армия Буйе считалась одним из немногих воинских соединений, где сохранялись дисциплина и порядок. 5 февраля 1791 г. Буйе получил другое письмо от короля, в котором сообщалось о предстоящем приезде в Мец графа де ля Марка, близкого друга и конфидента Мирабо. В письме говорилось: «Вы можете найти кое-что интересное в проекте Мирабо, выслушайте его и вынесите собственное суждение, а затем сообщите мне, что Вы об этом думаете»[217].
Буйе, уже начавший к тому времени обсуждать детали тайного побега королевской семьи в Мец, был поставлен в сложное положение. Ему предстоял выбор между двумя принципиально различными схемами действий: план Мирабо предусматривал компромисс с умеренно настроенными депутатами Учредительного собрания с сохранением, очевидно, основных завоеваний революции и последующий открытый выезд из столицы. План Бретейля, напротив, предполагал тайный побег из Парижа, причем на принципиально иной политической платформе – декларации короля от 23 июня 1789 г. как единственно приемлемой для всей королевской семьи, включая Артуа и принцев крови. На практике это могло означать отказ короля признать августовские декреты и Декларацию прав человека как одобренные им вынужденно, в условиях несвободы.
Генерал сделал выбор в пользу плана Мирабо. Он советовал Людовику XVI «осыпать Мирабо золотом и обещать ему все, что он просит». При этом Буйе прямо указывал, что «дела зашли так далеко, что благородные и честные люди не могут спасти монархию, только негодяи, которые так безрассудно устроили все беспорядки, в состоянии сейчас исправить положение и располагают для этого средствами»[218].
Есть серьезные свидетельства того, что в феврале – марте 1791 г. проект Мирабо рассматривался в Тюильри, хотя параллельно в это же время началась отработка деталей бегства в Лотарингию, под защиту войск Буйе. Королю, похоже, больше импонировал план Мирабо, как устраивавший его компромисс между монархией и революцией. Мария-Антуанетта, судя по всему, предпочитала план Бретейля, но держала в поле зрения и план Мирабо. Во всяком случае, она лично инструктировала ля Марка перед встречей с Буйе.
Мирабо несколько раз менял детали своего плана. Если сначала речь шла о побеге в Руан, затем в Компьен, то позже рассматривался и вариант с отъездом в Нормандию под прикрытие расквартированного там Швейцарского полка. В марте, однако, внимание Мирабо было сосредоточено на Монмеди, куда Буйе должен был эскортировать Людовика XVI в сопровождении трех кавалерийских дивизий. Идея открытого отъезда королевской семьи из Парижа окончательно отпала только после скоропостижной смерти Мирабо, последовавшей 2 апреля 1791 г.
К весне 1791 г. серьезнейшей угрозой для судьбы королевской семьи стала безрассудная деятельность Артуа, обосновавшегося после июля 1789 г. вместе с Конде в Турине при дворе своего тестя, короля Сардинии Виктора-Амадея III. Во дворец Кавалья, летнюю резиденцию савойского двора, предоставленную ему Виктором-Амадеем, стекалась контрреволюционная эмиграция. Наладив связи с монархически настроенным дворянством южных провинций Франции, Артуа принял участие в подготовке так называемого «лионского заговора». В основе рискованного и плохо продуманного плана, разработанного в его окружении, лежала идея похищения королевской семьи, перевоза ее в Лион, где были сильны монархические настроения. В декабре 1790 г., однако, лионские монархисты были разгромлены, и вскрывшаяся вовлеченность Артуа и Конде в подготовку мятежа еще более осложнила положение короля. Во Франции и Северной Италии многие считали, что за безрассудными действиями брата стоит сам Людовик XVI. Подобные настроения только усилились после того, как в самом начале 1791 г. Конде переехал из Турина в Вормс, прирейнский город Германской империи, где принялся создавать базу вооруженной контрреволюции.
Специфика ситуации состояла в том, что планы «похищения» короля, впервые преданные гласности после раскрытия заговора Фавраса в декабре 1789 г., исходили из общеизвестного тезиса о паталогической мягкохарактерности Людовика XVI, в силу которой сам он на побег никогда не решится. Интересно, что к распространению подобных слухов был причастен скорее не Артуа, а Прованс, обсуждавший, как полагают ряд французских историков, с Мирабо, несомненно причастным к заговору Фавраса, возможность отречения Людовика XVI в свою пользу после его спасения из революционного Парижа и эмиграции в Бельгию. В русле тех же идей замены неспособного короля его амбициозным братом шли и идеи введения Прованса в Совет, с которыми одно время носился тот же Мирабо[219].
С учетом этого уже на раннем этапе подготовки побега встала задача сдерживания Артуа и Конде, обеспечения координации между Тюильри и эмигрантами. Бретейль, со своим обычным двусмысленным энтузиазмом занимавшийся этим с декабря 1790 по июнь 1791 г., поддерживал с Артуа интенсивную переписку, призывая к сдержанности, но не вводя в курс планов побега. Уже в первом письме к Артуа, датированном 6 декабря 1790 г., барон вежливо, но твердо разъяснил ему, какие опасные последствия могла иметь контрреволюционная пропаганда на юге Франции для короля и его семьи. Он не информировал Артуа о полученных им полномочиях Людовика XVI, но предупредил, что, если тот продолжит свои эскапады, король будет вынужден дезавуировать его действия[220].
В ответном письме Артуа оправдывал свою активность пассивностью Тюильри. Категорический противник компромисса с революцией, он был глубоко обеспокоен согласием короля с августовскими декретами, Декларацией прав человека и даже с гражданской конституцией духовенства. Артуа явно опасался, что король мог пойти и на более серьезные уступки Учредительному собранию. Побег королевской семьи из Парижа стал для него на этом этапе и средством давления на старшего брата – 8 ноября 1790 г. Артуа прямо предупредил Людовика XVI, что в случае дальнейшего затягивания побега он оставляет за собой право действовать на свой страх и риск «для спасения основания трона Бурбонов».
За месяц до этого, в ноябре, в окружении Артуа в Турине появился Калонн, живший с 1787 г. в Англии[221]. Он быстро утвердился в качестве ведущей фигуры в Совете принцев, их фактического премьер-министра. Артуа приветствовал Калонна как будущего спасителя монархии, что было по меньшей мере бестактно как по отношению к королю, отправившему Калонна в отставку, так и к королеве, считавшей его своим личным врагом. Ряд историков считают, что именно после этого Бретейлю были направлены его знаменитые полномочия.
С появлением Калонна отношения Артуа с Тюильри начали быстро ухудшаться. В середине марта 1791 г. Калонн на заседании Совета огласил письмо своей племянницы, маркизы Фуке, в котором та сообщала полученные от Буйе подробности плана Мирабо. Детально изложив идею отъезда короля в Компьен, она порадовала дядю тем, что в случае успеха Мирабо не имел намерения возглавить правительство. По словам генерала, при обсуждении кандидатуры главы будущего кабинета называлось имя Калонна. Расчеты Мирабо, в свое время тесно с ним сотрудничавшего, были связаны, как можно было понять, с примирением Тюильри и эмиграции – ему были хорошо известны связи Калонна с Артуа.
Бретейль через маркиза Бомбеля, бывшего до начала 1791 г. французским послом в Венеции, а затем вошедшего в Совет Артуа, быстро проведал о том, что Калонн уже принялся делить портфели в будущем правительстве, которое намеревался возглавить. Барону предназначался в нем пост министра иностранных дел, что он, сам примерявшийся к креслу первого министра, воспринял как оскорбление. С этого момента начинается острейшее соперничество Бретейля и Калонна, так пагубно сказавшееся на действиях монархистов и ходе подготовки побега королевской семьи из Парижа.
Существенный момент: столкновение между Калонном и Бретейлем, переросшее в кризис между Турином и Тюильри, спровоцировал (разумеется, невольно) не кто иной, как генерал Буйе, – к этому обстоятельству, важному для понимания дальнейшего хода событий, мы еще вернемся.
Непосредственная подготовка побега с декабря 1790 г. велась Марией-Антуанеттой и Акселем Ферзеном. В силу сложившихся обстоятельств (не в последнюю очередь угроз, возникших для нее лично после событий 5–6 октября) королева была вынуждена взять на себя основную нагрузку, а порой и ответственность за практическую подготовку побега, включая зарубежные контакты. Как представляется, такая ситуация во многом устраивала короля. Дошедшая до нас далеко не полная переписка Ферзена с Бретейлем ясно показывает, что большинство из писем Ферзена были написаны под диктовку королевы (первое из сохранившихся писем датировано 2 апреля 1791 г.).
Два слова об Акселе Ферзене. Сына шведского фельдмаршала, находившегося в соответствии с семейными традициями на службе Франции и отличившегося в американской Войне за независимость, современники считали любовником Марии-Антуанетты. Некоторые исследователи допускают, что Ферзен мог быть отцом одного из ее сыновей, возможно герцога Нормандского, родившегося 27 марта 1785 г., ровно через девять месяцев после знаменитого ночного праздника в Трианоне (21 июня 1784 г.) по случаю приезда шведского короля, в свите которого находился Ферзен[222].
Впрочем, документальных подтверждений того, что между королевой и Ферзеном (самый завидный жених Парижа, любимец женщин, он до конца жизни так и не женился) была интимная связь, не существует. Племянник Ферзена барон Клинковстрём опубликовал в 1877 г. выдержки из дневника своего дяди и его переписку с Марией-Антуанеттой за 1791–1792 гг., жестко отредактировав их. Попутно он заявил, что сжег имевшиеся у него письма за 1780-е годы. В 1930 г. шведская исследовательница Сёдерхельм расшифровала ряд зачеркнутых записей в дневнике, но и восстановленные тексты мало что прояснили[223]. И по сей день любители порыться в грязном белье коронованных особ ведут жаркие, но бесплодные споры с защитниками чести Марии-Антуанетты.
Бесплодные не потому, или, вернее, не только потому, что обе стороны даже в случае появления новых, более убедительных документов останутся при своем мнении. Дело в неверной постановке вопроса. Ферзен стал душой заговора по спасению королевской семьи не из какого-то расчета или карьерных интересов, а, если так можно выразиться, из принципа, в силу рыцарского благородства и чувства долга дворянина. Может быть, поэтому он, единственный из организаторов побега, в полной мере справился со своей задачей.
Подобное понимание мотивации Ферзена совсем не исключает, на наш взгляд, того, что, спасая королеву, он был убежден, что оказывает неоценимую услугу собственной стране и королю Густаву III. Став в октябре 1788 г. неофициальным представителем шведского монарха при дворе Людовика XVI, он информировал об основных поворотах в подготовке бегства короля из Парижа шведского посла или напрямую Густава III. Среди постоянных корреспондентов Ферзена был и шведский посол в Петербурге Стединг, товарищ по участию в американской войне и близкий друг (одно время они снимали квартиру на двоих в Версале).
Дружеские отношения, несмотря на разницу в возрасте, установились у Ферзена и с Бретейлем. Став министром, барон помог Ферзену в 1783 г., возможно по просьбе Марии-Антуанетты, получить значительный кредит на приобретение патента полковника – владельца Шведского королевского полка, находившегося на французской службе[224]. Со своей стороны, Ферзен никогда не был в лагере многочисленных врагов Бретейля. Без особого преувеличения можно утверждать, что психологическая совместимость опытного, но одиозного Бретейля и целеустремленного, стоявшего вне придворных группировок Ферзена нередко компенсировала импульсивность, недостаток политического опыта Марии-Антуанетты. Вместе с тем наличие множества порой случайно выбранных эмиссаров, которым поручались весьма важные миссии, в сочетании с открытой амбициозностью Артуа и тщательно маскируемой Прованса, а также непримиримым соперничеством между Бретейлем и Калонном рано или поздно должно было закончиться плохо.
Существенный момент. Буйе никогда не скрывал, что считает побег королевской семьи в Лотарингию делом весьма рискованным. Уже на первой встрече с епископом Памье в Меце 26 октября 1790 г. он просил передать Людовику XVI, что этот проект будет «очень опасным, подверженным случайностям. Если он не увенчается успехом (а успех его очень сомнителен), то это может означать конец короля и монархии»[225]. Более того. Судя по всему, Буйе не особенно доверял заверениям королевского окружения в твердом намерении Людовика XVI не покидать пределов Франции. В письме Ферзену, написанном незадолго до побега, Буйе предупреждал: «Если хотят, чтобы король оставался в королевстве с собственными войсками, абсолютно необходимо, чтобы австрийцы приблизились к границе и я мог двинуться им навстречу под этим предлогом. Если же, напротив, он намерен покинуть королевство, я готов проводить его туда, куда он захочет»[226].
Непосредственные контакты между Тюильри и Буйе начались в конце декабря 1790 г., когда через того же епископа Памье был организован приезд в Париж старшего сына генерала – Луи де Буйе. Вести переговоры с ним был уполномочен Ферзен, с которым обсуждались три маршрута побега: в Безансон, Валансьен и Монмеди. Безансон находился слишком далеко (400 километров от Парижа). Беглецы могли быть легко настигнуты. Валансьен был ближе, всего в 200 километрах, и обстановка в городе была в целом благоприятная. В пользу Валансьена склоняло и то, что он находился на оживленной Английской дороге, по которой можно было следовать, не привлекая внимания. Однако Луи де Буйе, сославшись на то, что Валансьен находится в зоне командования генерала Рошамбо и его отцу будет трудно подвести туда войска, предложил Монмеди, очень близкий к границе. По мысли Буйе, король должен был следовать по Английской дороге, быстро добраться до границы с Фландрией, а затем через австрийскую территорию проследовать в Монмеди.
Людовик XVI согласился с маршрутом на Монмеди, но категорически отказался выезжать за пределы королевства. Поскольку Буйе просил дать ему письменное подтверждение желания короля удалиться из Парижа, через Ферзена генералу было передано собственноручное письмо короля, которое надлежало скопировать и вернуть, с сопроводительным письмом королевы. В письме выражалось «полное доверие» генералу, подчеркивалось, что он всегда рассматривался Людовиком XVI «как основное орудие его освобождения». Особо отмечалась важность иностранной помощи, до подхода которой следовало «набраться терпения». Буйе заверяли, что, «как только решение короля покинуть Париж будет принято, оно останется неизменным и на него можно будет рассчитывать»[227].
С переговоров сына генерала в Париже началась практическая подготовка побега. Перед тем как расстаться, Ферзен и Луи де Буйе договорились о шифре, который должен был использоваться в их переписке. Ферзен адресовал свои письма барону Гамильтону, шведу, полковнику в полку Нассау в гарнизоне Меца. Луи де Буйе направлял ответы на имя секретаря шведского посольства Сильверспарре или, чаще, баронессы Корф, вдовы русского полковника, жившей в Париже со своей матерью, вдовой банкира Штегельмана, шведа, долгое время работавшего в Петербурге. Их роскошный дом на набережной Четырех наций был излюбленным местом встреч знатных и состоятельных шведов, приезжавших во Францию. Поскольку мадам Корф было суждено сыграть одну из ключевых ролей в этой истории, скажем, что она была некрасива, но очень богата и всецело предана Ферзену – когда-то она считалась его метрессой, хотя была старше своего возлюбленного на 15 лет[228].
К началу февраля отработка модальностей выезда из Парижа уже так продвинулась, что королева писала Мерси: «Всесторонне обдумав средства, которые могли бы спасти нас, мы сочли самым верным побег, хотя господин Буйе недостаточно уверен в войсках, находящихся под его командованием, и в настроениях муниципалитетов тех городов, через которые мы будем следовать. Господин Буйе опасается, что большие передвижения войск зародят сомнения… Он предлагает нам ехать в Монмеди, который удален от границы на расстояние одного лье. Это небольшая, очень хорошо укрепленная крепость, позволяющая легко сообщаться с Люксембургом. У нее есть и другие преимущества, в частности Монмеди никому не приходит в голову как место нашего возможного отъезда. Кроме того, Буйе может собрать там войска, вооружение и провиант под предлогом предосторожностей в связи с паническим страхом, который здесь испытывают к австрийцам. Он уже начал этим заниматься. Войска настроены хорошо. Конечно, он не может отвечать за всех, но думает, что, когда там появится король, многие пожелают к нему присоединиться. С учетом этого мы приняли решение в пользу Монмеди. Но если обстоятельства, о которых Вы упоминаете, заставят нас удалиться от этой границы, мы всегда сможем пройти через Эльзас к границе с Швейцарией. Что касается нашего побега, то он будет осуществлен ночью. Мы берем с собой обоих детей и поедем в одной карете до конечного пункта. Граф Прованский, его жена и мадам Елизавета выедут вместе из Люксембургского дворца (резиденция графа Прованского. – П. С.). Они присоединятся к нам по дороге в Валансьен. Мадам де Турзель, господа де Бриссак или де Виллекье будут сопровождать нас в карете. Господин де Бриж будет курьером. Поскольку успех этого плана зависит от того, насколько его удастся удержать в секрете, то никто из них о нем пока не извещен. Им будет сказано о нем только в момент отъезда»[229].
Процитированное нами письмо Марии-Антуанетты исключительно важно. Оно писалось в течение десяти дней – с 3 по 13 февраля, так как королева ожидала оказии для отправки в Бельгию своих бриллиантов с надежным человеком. (С учетом роли, которую ему предстояло сыграть в «вареннском происшествии», интересно, что в качестве особо доверенного курьера между Мерси и королевой выступал Гогела, «офицер Генерального штаба, очень умный», который, однако, «ничего не знает» о подготовке побега[230].) Мария-Антуанетта впервые фигурирует в нем как главный организатор вареннского проекта. Единственное упоминание о короле связано с «манифестом, который он непременно хочет обнародовать, как только окажется вне Парижа». Причем план будущего обращения Людовика XVI к нации излагается королевой точно и емко: «Сначала мотивировать побег, простить тех, кто поддался заблуждениям, польстить народу, сказав о любви к нему, за исключением главных заговорщиков и города Парижа, конечно, если он не пожелает вернуться в прежнее состояние, а также тех, кто не сложит оружие к установленному сроку; парламенты восстановить только в качестве судебных органов, которые никогда не будут вмешиваться в административные и финансовые вопросы». Главное в конце: «Мы решили взять в качестве основы конституции декларацию от 23 июня с изменениями, которые окажется необходимым внести в зависимости от меняющихся обстоятельств»[231].
Весьма существенна и другая деталь, недооцениваемая, как кажется, исследователями: в тот момент, когда королева делает решительный выбор между проектами Мирабо и Буйе в пользу последнего, король направляет ля Марка к Буйе со своим рекомендательным письмом, датированным 4 февраля 1791 г.[232] Разумеется, при обсуждении плана Мирабо он еще колеблется. Можно только догадываться, как действовала подобная двойственность на генерала, который лучше других должен был понимать последствия неудачи побега не только для Людовика XVI, но и для всех причастных к нему лиц.
Сроком отъезда Мария-Антуанетта первоначально указала апрель, но 4 марта король заболел – кашель, высокая температура, кровохарканье. Он оставался в постели до 24 марта. Буйе был информирован, что король не сможет бежать до конца апреля – первых чисел мая.
Между тем под влиянием экономических трудностей, противоречий, нараставших в стане радикалов, неясности перспектив развития революционных процессов обстановка в стране продолжала осложняться. 1 апреля Ферзен, сославшись на короля, информировал барона Таубе, что положение Людовика XVI становится день ото дня все более нестерпимым и он решился использовать силу «при условии, что получит поддержку со стороны некоторых своих сторонников».
Утверждение сомнительное. Ни на одном из этапов революции Людовик XVI не проявлял склонности использовать силу для наведения порядка в стране. Нерешительность короля, ощущение нараставшей двойственности в действиях Тюильри, опасности, исходившей от Лафайета, дезориентировали Буйе. Не зная, кому верить и на кого можно положиться, с апреля он начал открыто увязывать успех побега со своевременным поступлением внешней помощи. Каждый неудачный контакт с Леопольдом II подпитывал, однако, неуверенность генерала в том, что австрийцы смогут и захотят действовать координированно с организаторами побега. А без концентрации австрийских войск на границе невозможно было мотивировать подтягивание французских войск к Монмеди.
18 апреля Луи де Буйе проинформировал Ферзена по поручению отца, что армия, дислоцированная в прирейнских провинциях, находилась на грани открытых волнений. Генерал просил всемерно ускорить выдвижение корпуса из 10 или 12 тысяч австрийцев в Люксембург с приказом присоединиться к войскам короля, если это потребуется. «Все станет невозможным, если мы пропустим май месяц. Любое предприятие будет безумным, если не получить от императора по крайней мере 10 или 12 тысяч человек и если не будет денег»[233]. 20 апреля Мария-Антуанетта решительно поставила вопрос перед Мерси: «Прежде чем действовать, необходимо знать, сможете ли Вы под удобным предлогом выдвинуть 15 тысяч человек в Арлон и Вертон и столько же в Монс. Буйе хочет этого, потому что это дало бы ему способ собрать войска и провиант в Монмеди»[234]. В ответ старый лис вновь – в который раз – прочел королеве лекцию о том, что «великие державы ничего не делают бескорыстно (pour rien)». Подтексты были ясны: не так прямолинейно, как пруссаки, без обиняков обозначившие прирейнские владения Франции в качестве платы за помощь в реставрации монархии, австрийцы давали понять, что восстановление равновесия в Европе требует территориальных компенсаций, к примеру в Эльзасе.
В этой ситуации требовался уже совсем небольшой толчок, чтобы вывести короля из состояния болезненной нерешительности. 17 апреля, на Пасху, король отстоял мессу в церкви Сен-Жермен л'Оксеруа, но не подошел к причастию, поскольку службу вел кардинал Монморанси, принесший присягу. Немедленно разнесся слух о том, что король едет в Сен-Клу, чтобы принять причастие у неприсягавшего священника, то есть хочет провести «неконституционную» Пасху. В Тюильри собрались толпы возбужденных горожан, преградивших путь королю. На предложение применить силу, последовавшее от Лафайета, расценившего попытку насильственного удержания короля как нарушение Конституции, Людовик XVI ответил: «Я не хочу, чтобы ради меня пролилась кровь»[235]. И остался в Париже.
Не желая выглядеть тюремщиком короля, Лафайет подал в отставку, не принятую, впрочем, Учредительным собранием. В этот решительный момент королева наконец-то сказала Ферзену, что король дает ему карт-бланш на разработку тайного выхода из Тюильри. Однако король все медлил назвать окончательные сроки отъезда. 9 мая Буйе в письме Ферзену был вынужден поставить ультиматум: нельзя планировать побег позже 1 июня[236].