— Это уж точно, — вздохнула Лёля, — на три метра под землей видите и первой все новости узнаете.

— Я всю жизнь в этом дворе живу, мне тут каждый камень знаком! Так что вижу, что у тебя неприятности. И не отмахивайся, у меня все кругом знакомые, если что надо — помогу!

— Не то чтобы неприятности… — Лёля помолчала, соображая, что можно рассказать соседке.

— И зачем, скажи на милость, ты этого несчастного Чекрыгина в пивной искала?

— Мужики меня, значит, вычислили? — ахнула Лёля. — Ну кто бы мог подумать!

— Мужики не вычислили, а я вычислила. Как начал этот лупоглазый описывать: пришла, мол, такая, такая… и руками ведет. Так я сразу поняла, что это ты!

— Ну, вы даете…

— Не уходи от темы, не заговаривай мне зубы! — прикрикнула Лидия Макаровна.

— Ладно, — сдалась Лёля, — тут такое дело…

И она рассказала соседке, как обнаружила, что Арсений принес не те туфли. Лидия Макаровна нисколько не удивилась — уж что охламон и растяпа, это сразу было видно.

И вот когда Лёля пошла менять туфли, то увидела мертвого Петровича и кто-то там был еще… Лёля жутко испугалась и убежала через склад, Ахмет ее не видел.

— Это хорошо, — кивнула Лидия Макаровна. — А зачем ты Чекрыгина искала?

— Так в том-то и дело! Таська сказала, что это он мои туфли получил вместо тех! — Лёля понадеялась на то, что соседка не станет расспрашивать о тех туфлях, вот уж про флешку она точно старухе ничего не расскажет. Еще не хватало постороннего человека в такое опасное дело вмешивать!

Однако взгляд у соседки был до того проницательный, что Лёля заерзала на месте.

— Правильно сделала, что Таську в деревню отправила, — сказала наконец соседка, — от греха подальше.

— Мне бы с женой Чекрыгина поговорить… — осторожно начала Лёля. — Может, она что знает…

— С женой? Да Татьяна и не жена ему, вроде бы жили они вместе, но не расписаны.

Хотя как жили? Вечно она его ругала, так и было за что. Не работает, пьет, болтается со всякими сомнительными личностями… Вот как в воду глядела, так все и вышло! И сколько раз она его выгоняла, каждый раз навсегда, все, говорила: «Нету моего больше терпения!»

А потом он придет, плачет, на коленях перед ней стоит… «Танечка, — говорит, — ты же знаешь, что я без тебя жить не могу!» Ну, сердце не камень… снова она его пустит…

Лёля давно уже перестала удивляться осведомленности Лидии Макаровны.

— Да Таньку все знают, — тем не менее пояснила соседка, — она медсестра, в больнице работает, так если что надо — давление померить или там укол срочно сделать, — она всегда поможет. И денег не возьмет, если дело серьезное.

— Неудобно как-то соваться к человеку, она ведь только что узнала, что Чекрыгин умер… — вздохнула Лёля, — а поговорить бы надо по горячим следам, потом она закрутится, начнет бегать по делам похоронным, ее и не поймаешь…

— Точно, — согласилась соседка, — а давай мы вот что сделаем. Денег ей сколько-то отнесем на похороны. От денег никто не откажется. У тебя тысяч пять найдется?

— Да я и десять дам! — обрадовалась Лёля. — Не обеднею уж!

Она сбегала к себе за деньгами, переоделась в скромный серенький свитерок и черные брюки.

Телефон, поставленный с ночи на виброрежим, буквально скакал по столу.

Арсений… Лёля посчитала… ого, двенадцать звонков! Ишь, как его разобрало! Однако сейчас ей некогда с ним разговаривать, так что Лёля вообще отключила телефон и заторопилась, потому что Лидия Макаровна уже стучала в дверь. Ну это просто невозможно, до чего шустра соседка в восемьдесят… и сколько там еще…

Бабушке было бы сейчас восемьдесят пять, помнится, она говорила, что Лидия старше ее года на два… Ой, лучше про это не напоминать, не хватало еще с соседкой поссориться!

Женщины вышли со двора, свернули влево, в полутемный проход между домами, миновали детскую площадку со сломанной каруселью, прошли мимо глухого бетонного забора, который огораживал стройплощадку, где давно уже ничего не строили, после чего перешли канаву, на дне которой лежала бетонная труба, по временному деревянному мостику, причем Лидия Макаровна отказалась от поданной Лёлей руки и проскочила этот мостик на счет «раз».

Дальше пошли обычные дома, только малость запущенные, но возле подъездов сохранились лавочки и доцветали поздние георгины и хризантемы.

Соседка остановилась на углу и протянула руку с уверенностью.

— Вот, тут она живет, в этом подъезде! Открывай, у них домофон все равно не работает.

Лёля вслед за Лидией Макаровной вошла в указанный подъезд, подошла к лифту.

На двери лифта висела табличка «Лифт в ремонте». Кажется, табличка эта была повешена навеки.

Снизу на этой же табличке красным маркером было приписано:

«А Катька шалава».

— Ну вот, пешком придется! — вздохнула Лидия Макаровна. — Хорошо хоть, она не очень высоко живет, на пятом этаже…

Они поднялись по лестнице, причем Лёля, кажется, запыхалась больше, чем Лидия Макаровна. Не доходя до нужного этажа, она вдруг схватилась за перила, потому что в ушах стоял звон и перед глазами стало темно. Что такое с ней? Устала, перенервничала, все эти события так на нее повлияли? Или просто забыла позавтракать?

Лидия Макаровна сделала вид, что ничего не заметила, остановилась перед дверью квартиры и позвонила.

Сначала никто не отзывался, тогда Лидия Макаровна позвонила еще раз, более требовательно.

На этот раз за дверью послышались шаги, и резкий истеричный голос выкрикнул:

— Что звонишь? Вот я тебе сейчас сковородкой по башке позвоню! Нет его, и больше не будет!

Лёля переглянулась с соседкой.

Лидия Макаровна вздохнула и громко проговорила:

— Татьяна, это Лидия Макаровна, из пятнадцатого дома! Открой, разговор есть!

На мгновение за дверью воцарилась тишина, затем лязгнул замок, и дверь открылась.

На пороге стояла измученная жизнью женщина неопределенного возраста, с подозрительно поджатыми узкими губами, в цветастом ситцевом халате, с головой, повязанной платком в золотых розах и пунцовых хризантемах. Глядя на этот платок, Лёля вспомнила романс, что пела бабушка: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»[4] И другой: «Увяли розы, умчалися грозы…»[5]

Оглядев нежданных гостей, женщина проговорила с некоторой долей смущения:

— Извините… я думала, опять дружки его притащились. Его уж и на свете нет, а эти все не угомонятся! И шляются, и шляются! Тут этот, с красной мордой стучит:

— Танюша, горе-то у нас какое!

Ага, отвечаю, ты-то тут при чем? Это у меня горе, да и то, с какой стороны посмотреть… — внезапно она всхлипнула.

— Ты извини, Таня, — начала Лидия Макаровна. — Мы понимаем, что тебе сейчас не до нас, но мы тут с соседями перемолвились и денег каких-нито собрали. Тебе ведь сейчас деньги понадобятся. Похороны — дело такое… дорогое, в общем.

— Да уж… — Татьяна тяжело вздохнула. — Деньги сейчас очень понадобятся… хотя я его, если честно, выгнала, но все же похоронить надо по-человечески…

Она еще раз вздохнула, встряхнула головой, как собака после купания, отчего платок упал на плечи, и снова заговорила:

— Что же я вас в дверях-то держу… не по-людски это… Помянуть не предлагаю, но может, хотя бы чаю выпьете? У меня пирог яблочный испечен…

— Чаю можно, — согласилась Лидия Макаровна, переглянувшись с Лёлей. — Чай, он всегда помогает…

Женщины вслед за озабоченной хозяйкой прошли на маленькую кухоньку.

Лёля заметила, что Танина квартирка хоть и небольшая, но аккуратная и чистая. Кухня была светлая, на окнах — веселые занавески с мишками и зайчиками.

На подоконнике стоял глиняный горшок с толстянкой, которую в народе называют денежным деревом.

Перехватив Лёлин взгляд, Татьяна вымученно улыбнулась и проговорила:

— Вот, посадила его, ухаживала. Думала, может, правда в доме деньги заведутся, так ничего подобного…

Она расставила чашки, разлила чай и поставила большую тарелку с нарезанным пирогом.

— Вот, угощайтесь!

Лидия Макаровна откусила кусочек пирога, и лицо ее расплылось от удовольствия:

— Хорошо печешь, Танюша!

— Бабушка-покойница меня научила… Лучше всего у меня капустный пирог выходит. Но этот тоже неплохо получился.

Лёля съела большой кусок пирога и, сама себе удивляясь, потянулась за вторым. Некоторое время на кухне стояла тишина. Лёля жевала, Лидия Макаровна пила чай, хозяйка же, подперев рукой щеку, грустно смотрела перед собой. С лица ее ушла прежняя подозрительность, теперь оно было печальным.

Лидия Макаровна деловито переглянулась с Лёлей и достала из сумки конверт:

— Вот, пока не забыли, давай мы тебе деньги отдадим. Тут не то чтобы много, но все-таки…

— Ой, спасибо вам! — Татьяна смущенно взяла конверт. — Да, деньги, конечно, понадобятся… Сейчас-то его в мою больницу забрали, с меня там много не возьмут. Я ведь у них много лет работаю палатной сестрой, вроде как своя…

Она пригорюнилась, подперла щеку кулаком.

— Соболезнуем тебе! — с чувством проговорила Лидия Макаровна. — Понимаем, что ты чувствуешь…

— Да прямо даже сама не знаю, что чувствую! — с неожиданным раздражением выпалила Татьяна. — Я ведь его как раз накануне из дома выгнала.

— Правда, что ли?

— Кончилось мое терпение! Так ему и сказала — нет больше сил тебя выносить! Пустой ведь человек был, никудышный…

Татьяна спохватилась, смущенно зажала рот ладонью, потом негромко добавила:

— Говорят, нельзя про мертвого плохо говорить, но ведь так и было… на работу устроиться не хотел, и дружки эти его… Я ему так и сказала — или я, или они…

Она на мгновение прикрыла глаза и снова заговорила:

— А все-таки мужчина был в доме, какой-никакой… Терпела я его, терпела… но тут все же не выдержала. Так к нему всякие ханурики приходили вроде него самого, а на той неделе такой пришел… У меня просто мурашки по коже!

Лёля насторожилась, даже жевать перестала.

Она вспомнила, что Чекрыгин перед самой смертью говорил о каком-то человеке, который приходил к нему. О человеке, который одним своим видом напугал Татьяну до ужаса, до дрожи в коленках…

— Мурашки по коже? — повторила Лёля слова хозяйки. — Что — такой страшный?

— Да не то слово! Худой такой, как смерть, лицо желтое, а волосы так по голове разложены, как будто нарочно… Ужас в общем! Особенно глаза… холодные, пустые, как… как у покойника! Не от простого покойника, а от ожившего, каких в фильмах ужасов показывают. Только кино — оно и есть кино, его нарочно смотрят, чтобы нервы пощекотать, а тут стоит такой прямо перед тобой…

Татьяна передернулась от неприятного воспоминания и неохотно продолжила:

— От его взгляда меня прямо озноб прохватил! Хорошо, мы не одни тогда были, Юрик тут же стоял. Если такого человека на узкой дорожке встретишь, один на один, да еще, не дай бог, в темноте или в сумерках — от одного взгляда коньки отбросишь! Я его и первый-то раз испугалась, а тогда…

— Первый раз? — переспросила Лёля. — Так вы его что — еще раньше видели?

— Да… А я не сказала? Я ведь в больнице палатной сестрой работаю, в Пафнутьевской…

— В какой?

— В больнице святого Пафнутия, которая на Охте. Так вот, этот самый человек один раз туда приходил…

Видно было, что Татьяне трудно продолжать. Она перевела дыхание, оглядела стол и проговорила:

— Вы пирог-то кушайте, я еще нарежу…

Лидия Макаровна откинулась на спинку стула и с сожалением проговорила:

— Да я уж и так третий кусок умяла! Завтра весы такое покажут — мама не горюй!

На самом деле это Лёля поймала себя на мысли, что хочет взять третий кусок пирога, а соседка съела всего один. Да что сегодня с Лёлей такое, в самом деле!

Она тут же отдернула руку, потянувшуюся за третьим куском.

— Так что там было, в больнице? — напомнила она Татьяне.

— Да, в больнице… у нас там есть платные палаты, и в одной такой палате лежал пожилой дядька, вокруг которого все крутились, как собачки дрессированные. И нам, медсестрам, заведующий отделения сказал, чтобы к нему самое большое внимание, мол, это такой человек… такой, с каким лучше не ссориться. Большой, в общем, человек. А я еще спросила — что же он в нашей больнице лежит, а не в какой-нибудь специальной, для этих… випов?

Потому как вон Лидия Макаровна знает, что больница у нас, если честно, так себе. То есть врачи-то, конечно, хорошие, но условия оставляют желать лучшего. Даже в платных палатах, а уж в общих-то, на десять человек…

А заведующий мне и отвечает, что это, мол, не нашего ума дело. Может, этот дядька тем специальным больницам не доверяет.

А меня от этих слов любопытство разобрало.

В больницах же все пациенты записаны, ну я и заглянула в процедурный журнал.

Фамилия того больного была Гвоздикин. Георгий Виленович Гвоздикин, одна тысяча шестьдесят пятого года рождения. А у нас санитар один работал, из бывших сидельцев…

— Из кого?

— Ну, срок он отсидел по молодости лет. Так он мне и сказал — ты, говорит, Татьяна, с этим, из десятой палаты, поосторожнее, потому как это известный авторитет по кличке Жора Гвоздь… Он, говорит, личность легендарная, в огне не горит и в воде не тонет.

Три раза, говорит, он срок мотал, и каждый раз, как выйдет — так еще сильнее становится. Подробности, говорит, о нем я не знаю и знать не хочу, но такое рассказывают… Ему, говорит, человека убить, который ему мешает, ничего не стоит. Пальцами щелкнет — и нет того человека, и никто и расследовать не станет, куда делся…

Ну, я тогда не слишком поверила тому санитару, Толиком его звали, он скоро от нас уволился. Болтал много, впечатление хотел на меня произвести, клеился, в общем, намекал, чтобы жить вместе.

А мне это надо? С Юркой тогда разобраться не могла, куда уж еще сидельца бывшего… Ну, вот теперь без меня разобрались… — Татьяна всхлипнула и тут же вытерла слезы кухонным полотенцем, потом продолжала: — В общем… это я отвлеклась немного. Но только этот большой человек, этот самый Гвоздь, и правда никому не доверял. Даже по телефону не разговаривал, видно, боялся, что его подслушают. Если что-то передать хотел — посылал записку или велел привести к нему в больницу нужного человека.