Метрдотель с важным видом кивнула и проводила Лёлю к столику в глубине зала.

Стрепетова еще не было.

Лёля заказала чашку кофе и взглянула на часы.

До встречи оставалось несколько минут.

Лёля пила кофе и вспоминала их последний разговор вчера.

Много лет она не думала о Лёньке, как будто его никогда и не было в ее жизни. И вдруг эта встреча словно открыла двери ее памяти…

В таких случаях обычно говорят, что как будто не было этих пятнадцати лет… и так далее.

Лёля так не думала. Она вовсе не хотела возвращаться к себе двадцатилетней — неуверенной в себе, не знающей, что ждет ее впереди, не чувствующей поддержки родителей…

Родители… Она вспомнила то время, когда ей было двенадцать лет и мать забрала ее к себе.

Теперь-то Лёля понимает, что мать никогда сама бы так не сделала по своей воле, но бабушка тяжело заболела.

Опять-таки Лёле ничего не рассказывали, а она только потом, вспоминая много лет спустя, поняла, что болезнь была, возможно, смертельная. Нужно было серьезное лечение, и бабушка просто не могла о Лёле заботиться.

Как сейчас понимает Лёля, судьба таки подкинула матери подлянку, потому что невозможно было выбрать времени хуже для того, чтобы им с Лёлей, так сказать, воссоединиться.

Дело в том, что мать вышла замуж.

То есть, по подслушанным в детстве разговорам, Лёля знала, что мать неоднократно пыталась это сделать, но все не получалось. Бабушка, выслушивая, как она в очередной раз ругает кандидата в мужья, только головой качала и безнадежно говорила, что нужно бросить наконец всю эту дребедень, а лучше заняться ребенком. На что мать неизменно отвечала, что ребенка нужно растить в семье, то есть ей нужен не только муж, но и отец ребенку.

Бабушка не выдерживала и говорила, что об этом надо было думать раньше, после этого мать начинала кричать, вспоминала все свои многочисленные обиды и уходила, хлопнув дверью.

Но бабушкина болезнь пришла неожиданно, и Лёля переехала к матери в обычную двухкомнатную квартиру. Разумеется, муж матери, которого Лёле в голову не приходило называть даже отчимом, был недоволен, а кто бы на его месте радовался, когда в небольшой квартирке появилась двенадцатилетняя девчонка, на присутствие которой он не подписывался, как однажды заявил матери в пылу очередной ссоры.

Надо отдать ему должное, он тогда посчитал, что Лёли нет дома. А, впрочем, может, и при ней бы сказал.

У матери был отвратительный характер — взрывной, скандальный. Даже Лёля иногда понимала, что в некоторых случаях самое лучшее, что можно было сделать, — это промолчать, и напряжение рассосалось бы само собой. Лёля по совету бабушки так и делала.

Бабушка была плоха, она долго лежала в больнице, Лёлю туда не пускали. Ходила мать и возвращалась уставшая, злая, как ведьма, и тут же начинала скандалить.

Возможно, таким образом проявлялись ее беспокойство и страх за бабушку, но близкие-то ни в чем не виноваты…

Хотя какие там близкие…

При таком раскладе за то время, что прожила Лёля с матерью, ближе они не стали. И, судя по ссорам с мужем, там тоже не все гладко было. И это еще мягко сказано.

Мать как-то проговорилась, что ему просто некуда идти, что свою квартиру он оставил прежней семье, оттого и терпит.

Все же Лёле казалось, что к ней мать вяжется больше.

Разумеется, двенадцатилетний подросток тоже не подарок, это все знают, в общем, если честно, Лёля до сих пор удивляется, как они протянули три года.

Потому что потом Лёля услышала в отношении бабушки слово «ремиссия».

Перед окончательной выпиской бабушки из больницы они с матерью поехали на ее квартиру, чтобы прибраться. И тут Лёля поняла, что хочет остаться. Они снова будут жить вместе в этой квартире, которую она помнит с детства, никто не будет цепляться к ней, мать не будет скандалить, ее муж не будет хлопать дверью и уходить на балкон. И мать не станет попрекать Лёлю, что это все из-за нее.

Бабушка очень похудела, голову ее покрывал седой пух, шея жалко выглядывала из воротника кофточки. Однако руки ее не тряслись, и взгляд был внимательный и твердый.

И этим взглядом она просветила Лёлю и поняла, что ей плохо там, у матери, и согласилась, чтобы внучка переехала к ней.

Понемногу бабушка восстановилась, болезнь ушла, и бабушка вернулась в библиотеку.

Лёля окончила школу, поступила в институт, подрабатывала, где только могла, и с тех пор ни разу не была у матери. Та приезжала изредка, и кое-какие деньги по просьбе бабушки все же привозила. Сама Лёля никогда у матери ничего не просила.

Бабушка умерла, когда Лёля окончила институт и устроилась на работу. Мать после похорон сказала, что жилье у Лёли есть (благодаря бабушке), образование у нее тоже есть, так что дальше все зависит от нее самой.

Резкий, обидный ответ Лёля удержала опять-таки ради бабушки, хотя хотелось высказать все, что она думает, но только ведь с похорон вернулись… Однако с тех пор она постаралась свести на нет все контакты с матерью. Это было нетрудно.

Так что насчет поддержки родителей в двадцать лет… Лёля такого никогда не знала. А не знаешь, так нечего и ждать.

Характер у нее был трудный, она очень плохо сходилась с людьми еще с детства. Как уже говорилось, она терпеть не могла, когда мамаши одноклассников начинали ненавязчиво спрашивать, отчего она живет с бабушкой и где ее родители…

Да, тогда, в двадцать лет, когда они дружили с Лёнькой, бесспорно хорошее у нее было только то, что бабушка была жива и относительно здорова.

Сейчас Лёля очнулась от воспоминаний, допила кофе и снова взглянула на часы.

Незаметно прошло десять минут, а Олега все еще не было…

Тут как раз зазвонил телефон.

На экране высветилось имя Олега.

Голос его был смущенный, виноватый, он извинился, что опаздывает — задержался на важной встрече, а потом попал в пробку на набережной Фонтанки…

— Но я буду минут через десять! — заверил он Лёлю клятвенно.

Лёля сказала, что это не страшно, от пробок никто не застрахован, и нажала отбой.

И тут ее палец словно чем-то обожгло.

Лёля вздрогнула, взглянула на руку…

Болел тот палец, на который она надела кольцо-змейку. Впрочем, боль уже прошла, но синие глаза змейки странно светились, словно серебряная змейка на что-то пристально смотрела.

Лёля проследила за этим взглядом…

И похолодела.

В зал ресторана вошел худощавый, сутулый мужчина неопределенного возраста, с очень бледным лицом и редеющими, гладко прилизанными, иссиня-черными волосами.

Глаза этого человека были полуприкрыты тяжелыми веками, из-под которых проглядывали тусклые желтоватые белки.

Лёля тотчас узнала этого человека.

Она видела его в клубе «Две змеи» буквально вчера…

И так же, как там, он излучал странный могильный холод. Холод и страх.

Это был он, тот самый убийца, это его тень Лёля видела в мастерской над неостывшим еще телом Петровича. Это он убил Чекрыгина… и, похоже, что он убил Сычугова…

Несмотря на полузакрытые глаза, этот странный незнакомец шел уверенно и целеустремленно, словно пользовался не зрением, а каким-то неизвестным науке шестым чувством.

Навстречу этому человеку шагнула девушка-метрдотель, хотела что-то у него спросить — но он так взглянул на нее своими странными мертвыми глазами, что девушка побледнела и отшатнулась в сторону. Лёля очень ее понимала.

А страшный незнакомец уверенно пересек зал, подошел к лестнице в углу и поднялся на опоясывающую зал галерею, которую Лёля только теперь заметила.

Лёля проследила за таинственным незнакомцем — и ее охватило странное двойственное чувство.

С одной стороны, этот незнакомец внушал ей страх, ей хотелось держаться от него как можно дальше.

Но с другой стороны…

Кольцо на ее пальце странно пульсировало — и эта пульсация непонятным образом внушала Лёле, что она должна проследить за бледным незнакомцем, узнать, что он хочет сделать, и по возможности помешать его планам…

Лёля не смогла противиться этому странному внушению.

Она поднялась из-за столика и тихонько последовала за таинственным незнакомцем — через зал и вверх по лестнице…

Вероника Ивановна снова взглянула на часы.

Было уже пять часов, но пока ничего не происходило…

И тут она почувствовала какой-то странный холод. На нее пахнуло таким леденящим, пронизывающим сквозняком, словно кто-то распахнул дверь морга.

Вот именно — холод, который ощутила Вероника Ивановна, был холодом смерти.

Даже Чупа что-то почувствовал. Он задрожал и прижался к ногам хозяйки, и жалобно взглянул на нее. Он заскулил бы, но хозяйка строго-настрого велела ему сидеть тихо…

И тут Вероника Ивановна увидела источник этого странного, мертвенного холода.

На галерею поднялся сутулый худощавый человек с бледным лицом и прилизанными черными волосами.

Этот человек двигался совершенно бесшумно.

Так бесшумно ползет смертельно опасная ядовитая змея. Та самая змея, которой этот человек был обязан своей кличкой — Тайпан…

Он, как настоящая змея, передвигался плавно, неуловимыми скользящими шагами, и в то же время стремительно приближался к своей цели…

Вероника Ивановна поняла, что операция началась, что на сцене появился ее противник, тот, встречу с которым она так тщательно подготовила…

И что справиться с этим противником будет очень непросто. Более чем непросто.

Но она не собиралась сдаваться.

Она следила за таинственным незнакомцем и ждала, какой шаг он сделает.

А незнакомец огляделся, увидел человека в черном плаще и надвинутой на глаза кепке (впрочем, кроме него, на галерее никого не было) и направился к нему своей скользящей змеиной походкой.

Он бесшумно приблизился к нему и сел за соседний стол, оказавшись за спиной манекена.

Вероника Ивановна поставила, вернее, посадила себя на место незнакомца и поняла, что с его места трудно понять, что перед ним не живой человек, а манекен.

Это — несомненный плюс, но надолго ли…

А незнакомец заговорил.

Вероника Ивановна много, очень много отдала бы, чтобы услышать его слова…

Она ругала себя за то, что не озаботилась спрятать на одежде манекена обычный маленький микрофон…

Но что сделано, то сделано… вернее, не сделано.

Перебрав в голове отредактированные детективы, Вероника Ивановна вспомнила подходящий эпизод.

Она достала из сумки крошечный микрофон, подманила к себе Чупу и закрепила микрофон на его ошейнике.

Затем она частично шепотом, частично жестами объяснила песику, что он должен сделать.

Как известно, ни одна собака не умеет говорить, но зато они всё отлично понимают. Особенно хорошо они понимают своего хозяина. Или хозяйку.

Чупа с первого раза понял, чего хочет от него хозяйка.

И еще он понял, что настал его звездный час, что наконец-то хозяйка поймет, насколько он незаменим!

Ему было страшно, очень страшно — но он преодолел свой страх и едва слышно тявкнул, показывая хозяйке, что готов. Ради нее готов на любой подвиг.

Вероника Ивановна приоткрыла чуть шире дверь кладовки, и Чупа беззвучно выскользнул наружу и пополз, прижимаясь к полу, к столу, за которым сидел манекен.

Песик полз, используя для прикрытия столы, стулья и горшки с комнатными растениями, и наконец добрался до места и спрятался под столом.

Вероника Ивановна перевела дыхание и немного увеличила звук в наушниках.

И тут же услышала холодный, безжизненный голос таинственного незнакомца:

— Крутого изображаешь? Сидишь спокойно, как будто тебе все нипочем?

Повисла пауза, и снова зазвучал тот же голос:

— Ты у меня на мушке! Думаешь, я шучу? Если не будешь играть по моим правилам, всажу тебе пулю в почки! Ты не представляешь, как это больно…

Он еще немного помолчал и продолжил:

— Ну, ты сам напрашиваешься… Вообще-то, я предпочитаю работать ножом…

В голосе страшного человека зазвучали мечтательные, сладострастные нотки:

— Как я люблю запах свежей крови… как люблю следить за тем, как жизнь гаснет в глазах жертвы…

Он подтянул рукав своего плаща, словно хотел взглянуть на часы, и произнес странные слова:

— Тамга барнабин…

И тут на галерее неожиданно, как чертик из табакерки, появился еще один персонаж.

Это был плечистый бритоголовый тип с низким покатым лбом и выпуклыми надбровьями неандертальца. Те, кому не повезло столкнуться с ним в прежней жизни, узнали бы в этом бритоголовом правую руку и неизменного личного телохранителя авторитетного бизнесмена по кличке Жора Гвоздь.

Накануне Жора устроил своему телохранителю основательную взбучку и поручил ему следить за Тайпаном и не позволить тому убить частного детектива, тем самым оборвав последнюю ниточку, ведущую к контактам покойного Сычугова.

— Он совсем отмороженный! — повторял Жора. — Ему велишь с человеком поговорить — и все, считай, нет человека! Так вот смотри, не спускай с него глаз! Как только он найдет того детектива, который следил за Сычуговым — останови его! Нам тот детектив нужен живым! Отвечаешь за него!

И вот теперь Жорин телохранитель, идя по следу Тайпана, застал того наедине с частным детективом.

Действительно, в том, что человек в черном плаще и надвинутой на глаза кепке — детектив, можно было не сомневаться. Профессия была написана на нем яркими буквами.

Жора велел своему телохранителю остановить убийцу — и телохранитель, как преданный пес, намеревался в точности исполнить приказ хозяина.

Он шагнул к Тайпану и процедил:

— Все, ты его нашел, а дальше я сам разберусь! Нам еще один покойник не нужен!

Тайпан резко обернулся, поднял свои тяжелые веки.

Глаза у убийцы обладали удивительным свойством: они умели смотреть в разные стороны, как у хамелеона.

И вот сейчас одним глазом он следил за странным детективом, другим уставился на бритоголового.

Разумеется, он мгновенно узнал Жориного телохранителя и злобно прошипел:

— А ты здесь что делаешь?