Тед поправляет очки, переступает с ноги на ногу. Наконец говорит:

— Прошу прощения... там была ещё маленькая коробочка. Вот примерно такая, рядом с чемоданом...

Женщина смотрит на него спокойно.

— Да, но она же была пустая, правда?

Тед качается, будто мир пошёл волнами.

— Прости... меня?

Женщина наклоняет голову набок.

— О нет, она не была пустая? Такая лёгкая. Я думала, это... мусор.

Рот у Теда открывается. Но крик беззвучный. Луиза смотрит — с Теда на женщину, с женщины на картину — и оседает, как проткнутый батут.

— Что... что с ней случилось? — спрашивает она, не решаясь слушать ответ.

Женщина нервно скребёт в волосах.

— Кажется, контролёр её выбросил. Она была важная? О, боже, чувствую себя такой дурой... это всё послеродовое...

Тед берёт себя в руки. Голос ломается, когда он шепчет:

— Нет, нет, пожалуйста. Не думайте так. Вы сделали куда больше, чем нужно. Большая коробка — самое важное. Другая... ничего страшного. Спасибо вам, правда. Я бы хотел как-то вас отблагодарить, но...

Женщина качает головой.

— Ни в коем случае! Я просто рада, что смогла помочь. Вы помогли мне сходить в туалет спокойно в поезде — мама такого никогда не забывает, — улыбается она Луизе.

Луиза прижимает к себе коробку с картиной — молча цепенея от осознания того, что прах художника пропал. Тед повторяет дрогнувшим голосом:

— Спасибо. Большое спасибо.

Он мягко кладёт руку на коробку — почти касается руки Луизы. Пытается её утешить.

Женщина радостно улыбается, потом записывает свой адрес и номер телефона на листке и протягивает ему.

— Если снова будете проезжать мимо — обязательно дайте знать. У нас есть гостевая комната, вы всегда желанные гости.

Тед не очень знает, что ответить. Поэтому записывает своё имя и номер телефона на клочке бумаги и отдаёт ей. Зачем им это вообще нужно, думает он — смутившись.

Потом женщина и мужчина машут руками, разворачиваются и уезжают с коляской в ночь. Тед стоит с клочком бумаги в руках. Луиза смотрит на него как на невероятное сокровище. Гостевая комната — эти люди живут во дворце?

— Идём! — бормочет она, крепче прижимая коробку и делая шаг.

— Куда? — зовёт Тед.

— Нужно найти такси и догнать тот поезд! Нам надо вернуть прах!

Но Тед за ней не идёт. Стоит на месте. Ему кажется, он слышит шелест крыльев — где-то вдали стая птиц поднимается в небо.

— Нет, нет, подожди...— говорит он.

Луиза оборачивается и снова понимает неправильно. Надо признать: она неплохо это делает.

— Ты не хочешь, чтобы я ехала с тобой? Я знаю — всё моя вина! Просто дай мне помочь...

Тед медленно машет руками, как будто пытается остановить самолёт — это примерно так же сложно, как заставить Луизу прекратить говорить. Он нервно снимает и надевает очки несколько раз. Ему понадобится огромное, огромное количество скотча, когда всё это закончится.

— Нет, нет, Луиза, это не твоя вина. Мне никогда не следовало говорить этого. Прости, что ничего не вышло так, как ты представляла. Ты всю жизнь мечтала о картине и мальчиках на ней — а единственный, кого ты встретила, это... я. И я был... просто собой всё это время. Тебе надо было бы встретить остальных. Ты бы их полюбила.

— Ты мне нравишься, — шепчет она — голосом человека, которого вот-вот бросят.

Он трогает отступающую линию волос.

— Последнее, о чём попросил меня лучший друг перед смертью, — беречь картину и тебя. В обоих случаях я не справился. Прости, что ничего не получилось как в сказке. Что ты говорила — когда смотрела на открытку с картиной в детстве? Что мечтала заснуть и проснуться на том пирсе? И что научишься плавать там?

Луиза вытирает глаза о коробку в руках.

— Прости, что тебе пришлось нести за меня ответственность, Тед. Прости, что я... я. Ладно? Прости за всё! Но просто пойдём, сейчас же! Нам надо найти такси и ехать за тем поездом...

Но Тед не двигается с места. Просто сует руки в карманы и смотрит в ночное небо. Дышит глубоко и чувствует запахи моря и собачьего дерьма. Он думает обо всём, что умерло. Но ещё больше — о том, что живо.

— Ты правда умеешь взламывать двери? — спрашивает он.

— Конечно умею, — шмыгает носом она — будто любой нормальный человек умеет.

— Тогда пойдём. У меня есть идея получше, — говорит он и идёт в другую сторону.

— Нет, нам нужно за поездом! Нам нужно найти коробку с прахом! — кричит она.

Тед отвечает — и в его голосе пузырится что-то:

— Всё в порядке. Он всё время говорил, как любит путешествовать.

Поэтому они не гонятся за поездом. Идут на маленькую улочку с магазинами и ищут магазин спортивных товаров. Луиза взламывает его. Они оставляют деньги на прилавке. Тед пишет извиняющуюся записку. Берут полотенца и купальные костюмы из витрины.

Солнце скоро взойдёт. Они идут к морю. Он учит её плавать.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

После того как они нашли одну птицу, похоронили её и спасли другую, четвёрка разошлась на перекрёстке с криками: «Завтра! Завтра! Завтра! Завтра!» Тед смотрел через плечо и держал взглядом тело Йоара как можно дольше. Они не знали тогда: вместе они войдут в море ещё только один раз.

Немного позже Йоар сидел на полу своей комнаты вместе с мамой и нервно спросил:

— Нам на неё надо блевануть?

Йоар был так уверен, что мама будет знать, как обращаться с раненой птицей, — но сейчас та стояла рядом с ним и всем своим видом показывала, что не знает.

— Блевануть? — сказала она.

— Ну, разве матери-птицы не делают так со своими птенцами? Едят — потом летят в гнездо и срыгивают им пищу в клювы?

— Понятия не имею, — счастливо улыбнулась мама: она была счастлива каждый раз, когда Йоар знал то, чего никогда не слышала она.

— Тед сказал, что эта птица, наверное, не птенец. Но откуда это вообще знать? — произнёс Йоар, подозрительно вглядываясь в птицу — как вышибала, пытающийся угадать, настоящий ли у неё документ.

— Ой, дорогой, ты спрашиваешь меня, когда я такая дурочка? — засмеялась мама.

— Ты же та, что держит всё живым, — очень серьёзно ответил Йоар.

Потому что это была правда. Растения, его и саму себя — вопреки всему, в доме, где всему надлежало умирать.

— Как мне с тобой повезло, — прошептала она и крепко обняла его.

— Мам...— поморщился он, закатив глаза.

Но она была права. Потому что большинство мальчиков-подростков не обнимают мам в ответ. Как ей повезло — иметь именно его.

— Как думаешь, птица голодна? У нас есть торт! На работе кто-то праздновал день рождения, остался...— предложила она.

Йоар засмеялся: «Может, начнём просто с воды, мам?»

Она вздохнула сама на себя и хлопнула ладонью о ладонь.

— Да, да, конечно, я такая дурочка, просто нервничаю, дорогой, и говорю такие глупости...

Она всегда нервничала, всегда чувствовала себя глупой. Из кухни крикнула: хочет ли Йоар торт, если птица не будет. Йоар ответил: «Медведи в лесу по-другому не ходят?»

Тогда она засмеялась громко и крикнула в ответ: «Вода бывает сухой? Однокрылые утки плавают по кругу?»

Такие дурацкие-предурацкие шутки они рассказывали друг другу с тех пор, как Йоар был маленьким. В каком-то смысле это было их эквивалентом «Завтра!» — нежное напоминание, что они всё ещё друг у друга, несмотря ни на что.

— Ты не дурочка, мам. У тебя просто... плохое суждение, — мягко сказал Йоар, когда она вернулась с тортом и водой.

— Я не очень понимаю, что это значит, — смущённо улыбнулась она. Но потом гордо добавила: — Хотя я не могу быть совсем дурочкой: иначе у меня не было бы такого умного сына! И я ни разу в жизни на тебя не блевала — в отличие от некоторых матерей-птиц...

Йоар признал: «Я, если честно, тоже не знаю, что это значит. Просто однажды услышал, как Тед сказал это про своего брата...»

Тогда оба засмеялись — такой чудесный звук в этом доме, что стены, должно быть, каждый раз вздрагивали от неожиданности. Когда мама давала птице воду, она делала это, придерживая пальцем конец трубочки — и кормила птицу по капле. Йоар нашёл это таким умным, что пожелал, чтобы все те, кто считал её дурочкой, могли видеть её сейчас.

Потому что о маме Йоара можно было сказать многое — и, к сожалению, большинство людей говорили всё именно это. Никогда прямо ей в лицо: поразительно, что у такой маленькой женщины оказалась спина достаточно широкой, чтобы полгорода могло говорить за ней. Но Йоар, как часто говорила Али, имел «безумно большие уши для такой маленькой головы». Поэтому, к несчастью, он уже в раннем возрасте услышал всё. Соседи на улице, мамы на футбольных тренировках, учителя в школе — все хихикали примерно то же, что бабушка по отцу говорила до своей смерти: мама Йоара носит слишком высокие каблуки и блузки с чересчур глубоким вырезом, слишком много говорит и недостаточно стыдится. Одевается слишком молодо, хихикает слишком по-детски, носит слишком много косметики для чьей-то мамы. «Бедный ребёнок», — слышал Йоар, как шептали пожилые женщины в супермаркете. Это был худший вид сплетен: замаскированный под заботу.

Старухи в супермаркете были правы: Йоар был бедным ребёнком. Но не из-за мамы. Она была всем хорошим в этом мире. Вовсе не дурочка.

А плохое суждение? Медведи в лесу по-другому не ходят?

Когда Йоар был маленьким, у мамы не было детского сиденья на велосипеде — поэтому она сажала его в корзину спереди, как маленькую собаку. Она никогда не говорила ему идти спать. Нередко предлагала мороженое на завтрак. Когда Йоар иногда заставлял её есть здоровую пищу — называла его «зануда». Иногда он дразнил её историей про то, как она случайно подожгла его в семь лет, — хотя это было преувеличением: она только подожгла небольшую часть его штанов. Она пыталась зашить в них дырку, потому что, пусть она была не очень хороша в готовке, в шитье она была настоящим мастером. К несчастью, ту неделю электричество было отключено, пришлось шить в темноте — и она нечаянно опрокинула свечу. Если смотреть назад — возможно, лучше было бы сначала попросить Йоара снять штаны. Но всего не предусмотришь.

В раннем возрасте она водила его в кино и провозила на фильмы для взрослых. Ну, может, не «провозила»: парень в кассе, возможно, был в неё влюблён и притворялся, что не видит. Все мужчины везде немного влюблялись в неё — даже Йоар не мог их за это винить. Иногда они смотрели несколько фильмов подряд, иногда один плохой по десять раз — лишь бы оставаться в темноте, где пахло попкорном и всегда был счастливый конец. Большинство детей устают дружить с мамами — поэтому она делала с Йоаром всё, будто в последний раз. Но этого не было. Как ей везло?

Зимой, в ночи, когда старика не было дома, они шли на каток у забора — пролезали и катались при свете уличных фонарей. Мама когда-то занималась фигурным катанием. Каждый раз, когда она выплывала на лёд, у Йоара захватывало дух. Это было единственное место, где она не боялась. Он тоже хорошо научился кататься — настолько, что в девять лет на школьном хоккейном турнире специально притворялся полным бездарностью. Не хотел, чтобы кто-то советовал маме записать его в команду: они не могли себе этого позволить. Дети, которые играли в хоккей в их городе, не экономили на туалетной бумаге в конце месяца. Впрочем, Йоар всё равно не хотел бы играть в команде. Ею командовали злые папы, которые орали на своих детей, — а если Йоару нужен был бешеный кретин рядом, он мог найти его дома.

Иногда мальчик и его мама лежали на спинах на льду, и она показывала созвездия. Знала каждое — потому что дурочкой не была ни капли. Йоар мог попасться любой идиотке в мамы — а ему досталась она. Как ему везло?

Когда ему только исполнилось двенадцать, она научила его водить машину. Если не считать, что он едва доставал до педалей, всё шло неплохо — поначалу. Потом Йоар спросил, что означает один дорожный знак. Когда мама сказала «не знаю, дорогой», он спросил: «Разве ты не учила это для прав?» Она ответила совершенно невозмутимо: «У меня нет прав, дорогой». Потом сказала: «Поворачивай налево».

— У тебя нет ПРАВ? — заорал Йоар.

— Нет, нет. Как мило, что ты думал, что есть, — ответила она — явно растроганная тем, что он думал о ней так хорошо.

— Но что... что за чёрт, мам? Как же ты научилась водить?

— Меня мама научила.

Йоар уставился на неё — и к собственному изумлению услышал себя спрашивающим: «А что ты делаешь, если тебя остановит полиция?»

Мама посмотрела на него так гордо — это было самое законопослушное, что он сказал в жизни. Потом призналась:

— Меня останавливали только один раз. Я указала на тебя на заднем сиденье и сказала, что у тебя острый аппендицит и мы едем в больницу.

— Я ПОМНЮ это! Я думал, ты ШУТИШЬ! — воскликнул Йоар.

— Ты такой милый, дорогой, — ответила мама.

Они ездили по городу в темноте всю ту ночь. И если бы Йоар мог — он ехал бы и ехал. Как можно дальше. Но она не решалась уйти от мужа, а он не решался бросить её. Их тюрьма была невидимой.

Теперь Йоару скоро исполнится пятнадцать. Они спасают птицу. Мама терпеливо поила её по капле. Йоар собирал снаружи веточки и листья, чтобы сделать мягкую подстилку в коробке. Как везло этой птице.

— Знаешь, у птиц нет гнёзд — для себя, в смысле? Они строят их только для птенцов, — сказал Йоар.

— Это Тед тебе рассказал? — улыбнулась мама.

— У него мозги как дерьмо. Всё к нему прилипает!

Когда мама хохотала по-настоящему, она пердела. Никто, кроме Йоара, этого не знал: никто, кроме него, не смешил её так.

— Открой окно! Открой окно! Ты убьёшь птицу! — кашлял он со слезами на глазах. Она смеялась и смеялась и смеялась.

И остановилась, когда обернулась. Они не слышали ключа в замке. Старик стоял в дверях комнаты и смотрел на них — сначала с удивлением, потом с ненавистью в глазах. Он выпил бутылок шесть-семь за день. Дышал неровно через нос, глаза не могли ни на чём остановиться. Но он увидел птицу. Увидел, как счастлива мама Йоара. И мальчик сразу понял: счастливого конца не будет.