— После ночного дождя всегда так хорошо пахнет, — сказала Али.

— Петрикор, — ответил Тед.

— Что? — одновременно разинули рты три человека.

Он избегал их взглядов — всегда стеснялся объяснять, боялся показаться снисходительным.

— Петрикор. Так называется запах дождя. Обычно говорят, что это пахнет земля, но на самом деле он сильнее ощущается рядом с асфальтом и камнями.

— И на пирсе, наверное? — сказала Али, похлопав по пирсу, как по большому живому другу.

— Откуда ты знаешь такие вещи? — удивился Йоар.

— Прочитал в комиксе. Там было сказано, что люди чувствуют запах дождя лучше, чем акула чует запах крови, — ответил Тед.

— Тебе надо стать учителем, — предложила Али.

— Да, — согласился художник.

И, может, этого было достаточно для того, чтобы так и вышло.

— Зачем акуле чуять запах дождя? — пробормотал Йоар.

Потом все засмеялись — сначала над ним, потом вместе с ним.

— Вы видели вчера по телику про миллионершу, которая потеряла всё своё состояние? — спросила Али.

— Да, так ей и надо, — фыркнул Йоар.

— Не говори так, мне было её жаль, — сказала Али.

— Почему? Почти все люди чёртовски бедные!

— Да, но мы были бедными всю жизнь. Она только начинает.

Они поспорили об этом довольно долго — как обычно. По этому и можно было понять: у Йоара и Али безграничное воображение, иначе двое, которые так любят друг друга, никогда не нашли бы столько поводов поругаться.

— Как мы получим деньги на краски, кисти, холст и всё остальное для картины? — спросил Тед.

— Не нужно...— быстро пробормотал художник. — Просто забудем про конкурс.

Но это, конечно, исключалось.

— Может, сдать Али в аренду как певицу? Людям можно посылать её к тем, кого они ненавидят! — предложил Йоар.

— Может, продать одну из твоих двух нейронных клеток, Йоар? — крикнула Али в ответ, вскакивая за камнями, чтобы кидать в воду — любимое занятие, наряду с тем, чтобы кидать их в Йоара.

— Может, продать твоё лицо тому, кто хочет нарядиться задницей! — ответил он.

Она разочарованно вздохнула.

— И что это было? Это твоё лучшее оскорбление?

Йоар покраснел.

— Может, тебе просто сложно понять оскорбление, потому что ты сама задница!

Они продолжали в том же духе весь день. В четырнадцать лет можно иметь дни и похуже — куда хуже. Художник лежал на спине с морем в ноздрях и голосами друзей в ушах. Именно это чувство он позже разотрёт в краски и нанесёт на небо. Рай — это лето.

И вот на обратном пути раздалось хлюпанье. Это Йоар наступил в собачье дерьмо. Когда он попытался вытереть его об Теда, Али поддела:

— Тед боится не потому, что это дерьмо. Он боится, потому что это СОБАЧЬЕ дерьмо!

— Ничего подобного! — возразил Тед.

С похорон отца прошло чуть больше недели — с тех пор, как он обнаружил, что ему нужны очки, после того как гнался за мусорным мешком. Каждый вечер он возвращался домой в тёмный дом, тихо ходил по гулким комнатам и собирал пустые пивные банки. Каждое утро его друзья без устали дразнили его, чтобы он не утонул в тишине, — потому что не знали, как иначе.

Али сделала очень серьёзный вид.

— Может, это человеческое дерьмо, Тед? Тебе легче?

— Нет!

Йоар взревел:

— Ааарх! Что если и правда человеческое!

Потом снял ботинок и начал скрести об край тротуара. В итоге получил крошечное пятнышко на пальце — и посмотрел так, будто хочет соскрести с себя всю руку. Али засмеялась, но к несчастью с набитым ртом — крошки печенья попали Теду в лицо, как из спринклера. Тот скривился так, что художник тоже захихикал:

— Ой, крошки в лицо. Тед, наверное, предпочёл бы испачкать штаны собачьим дерьмом!

Они смеялись так, что Али случайно толкнула Йоара в большой куст. Он исчез — и тут же выпрыгнул обратно, как стриптизёр из торта на день рождения. В этот момент художник что-то заметил.

— Что это? — спросил он.

Глубже в кусте лежала птица, запутавшаяся в сетке.

— Она дышит? Положите её на бок! Нужно сделать искусственное дыхание? — вперемежку выговорила Али, потому что была хороша во многом — но не в том, когда нервничала.

— Только не твоим дыханием... — буркнул Йоар, отодвигая голову подальше от её рта.

— Это печенье... — пробормотала Али, прикрывая рот рукой.

Тед потянулся, чтобы поднять птицу, — Йоар быстро отбил его руку.

— Нельзя трогать птиц! Тогда их мамы не возьмут обратно!

Тед наклонился ближе и осторожно сказал:

— Эта птица выглядит достаточно взрослой, чтобы выйти на пенсию. У неё, наверное, уже нет мамы.

Художник тоже наклонился и тихо добавил:

— К тому же она мёртвая.

Йоар сунул голову в куст и признал:

— Ладно. Перья и правда немного серые.

— И мёртвая! — указала Али.

Йоар осторожно освободил её из сетки. Художник выкопал небольшую ямку, и они её похоронили. Йоар решил, что надо что-то сказать, — и все посмотрели на Теда. Он отвечал за слова. Тед повторил, как смог вспомнить, слова служителя на похоронах отца:

— Всему своё время. Время рождаться и время умирать. Время сажать и время вырывать посаженное. Время плакать и время смеяться. Время сетовать. Время плясать.

Когда он замолчал, Йоар вытер глаза, а Али сделала несколько грустных маленьких танцевальных шагов. Художник засыпал могилу землёй. И только тогда из куста послышался писк. Вот так они и нашли вторую птицу — живую.

Она запуталась в сетке — истощённая и брошенная. Друзья замешкались всего на миг.

— Ты... — прошептала Али художнику: только он мог вытащить птицу, не заставив её биться.

У некоторых людей такие руки — будто все живые существа инстинктивно знают: их касается тот, кто никогда не причинит вреда. Он осторожно поднял птицу к небу — но та не улетела: как будто не понимала, что свободна.

— Может, она повреждена внутри? — грустно сказал Тед.

— Она просто напугана! — сказал Йоар.

— Это одно и то же, — тихо заметил Тед.

— Нам есть куда её положить? — спросила Али.

— Есть, — сказал художник и осторожно достал из рюкзака коробку свободной рукой.

Остальные трое слегка переглянулись — даже птица. Но спросить решилась только Али: «Та самая, в которой ты хранил все таблетки?»

— Угу, — признал художник.

— Какая разница? Если там ещё что-то осталось, это может быть обезболивающее! Мы типа лучше ветеринаров! — объявил Йоар и помог художнику уложить птицу в коробку так, как ветеринар точно бы не стал.

Йоар нёс птицу всю дорогу домой. Когда пошёл дождь, он закрывал маленькую коробку своим телом. Когда уже были видны их дома, он решительно сказал:

— Возьму её к нам. Мама знает, как её спасти.

Ни у кого из друзей не хватило духу возразить. Но даже Али, королева плохих идей, понимала: это плохая идея.

За их спинами дождь и ветер унесли всё их детство.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Тед — идиот. Бюро находок закрыто. Разумеется, закрыто — середина ночи. О чём он думал? Единственный плюс темноты: никто не видит, как он краснеет от собственной глупости.

— Я могу взломать, — уверенно предлагает Луиза.

— Мы точно не будем ничего взламывать, — огрызается Тед.

Он ещё раз пробует запертую дверь — как будто та может передумать. Потом мысленно произносит очень, очень плохое ругательство. Он так устал от путешествий. Так устал от себя. Он думает, каким странным был художник: каждый раз, когда говорил о поездках в свои двадцатые, в голосе словно пузырилась радость. Безумие, думает Тед.

— Это быстро! Тут даже замок несложный! — настаивает Луиза.

— Мы не будем взламывать!

— Тогда что будем делать?

— Не знаю, потому что ты всё время разговариваешь и я не могу думать!

— Ладно. Ты закончил думать? — говорит она секунд через девять.

— Нет.

Проходит пятнадцать секунд.

— А теперь?

— Нет!

— Ну, привет? Я могу взломать, пока ты думаешь?

Она уже достала из рюкзака отвёртки и готова.

— Можешь попробовать... не быть собой две минуты? — умоляет он.

— Разве не проще, если бы ты не был собой? — предлагает она, направляясь к двери.

— Нет! Подожди!

— Я только...

— Стой, я сказал!

— Но это быстро! Я только...— настаивает она, и тут он срывается.

— Что с тобой не так? Если закрыто — как кто-то мог оставить здесь что-нибудь с момента, как мы вышли с поезда? — выпаливает он — куда злее, чем намеревался.

— А, — говорит она и неохотно убирает отвёртки.

— Просто... стой спокойно! Это всё ТВОЯ ВИНА с самого начала! — огрызается он — так неожиданно, что она вздрагивает, будто в неё что-то бросили.

Тед не сожалел ни о чём так мгновенно в жизни. Луиза отступает так стремительно, что спотыкается о себя.

— Ты думаешь, я не знаю? — шепчет она, закусывая нижнюю губу, чтобы он не видел, как она дрожит.

— Прости, я не имел в виду...— говорит Тед, но поздно.

Она машет руками и часто моргает.

— Нет, нет, ты прав. Это моя вина! Вот почему я с самого начала не хотела эту чёртову картину. Я знала: ты всё равно разочаруешься во мне рано или поздно. Поэтому лучше было просто...

Она ищет слова, пытаясь не заплакать. Язык ищет, куда спрятаться, зубы стучат. Тед никогда не нёс такой тяжёлой вины — потому что видит в этот момент себя самого. Каждый раз, когда мама повышала голос. Кричать на ребёнка — это насилие. Все взрослые знают это в глубине души — потому что все взрослые когда-то были маленькими. И всё равно мы это делаем. Снова и снова мы проваливаем экзамен на человечность.

Поэтому, когда Луиза не может найти слов, чтобы объяснить, что чувствует, Тед находит их за неё — голосом, таким раздавленным, что он вибрирует на каждой согласной:

— Лучше было просто... уйти сразу? Это ты хотела сказать? Что слишком страшно пытаться, чтобы тебя полюбили? Легче просто сдаться?

— Да, — шепчет она.

Он дышит так глубоко, что рёбра гремят под пиджаком. Потом признаётся:

— Я думал уйти от тебя задолго до того, как ты ушла от меня. Я думал выйти с поезда, когда ходил в туалет.

Это устанавливает новый рекорд тишины между ними.

— Мы отстойно бросаем людей, — наконец бормочет она.

— Надо тренироваться, — улыбается Тед.

Она тоже улыбается. Им, наверное, есть что сказать друг другу — но нет времени. Потому что их перебивает голос из темноты за спиной:

— Вот вы оба!

К несчастью, голос не знает, какая у них была ночь — и что голос в темноте на пустом перроне сделает с ними прямо сейчас. Тед оборачивается в панике, красный лицом — так, как может краснеть только мужчина средних лет, который уже точно не умеет красиво плакать. Луиза оборачивается с отвёрткой в каждой руке, глаза широко раскрыты от дикой ярости, готовая к войне. Женщина перед ними на перроне едва не падает на рельсы.

— Я... я...— заикается она.

Это мама из поезда. Чуть поодаль мужчина стоит с коляской — выглядит сонным и испуганным: два чувства, которые совсем нелегко совместить. Луиза прочищает горло так, как прочищают горло, когда чуть не напали на чью-то маму с отвёртками по ошибке, — и быстро прячет их за спиной. Тед вытирает лицо рукавом пиджака.

— Э-э... добрый вечер, — умудряется произнести Луиза.

— Что... что вы здесь делаете? Посреди ночи? — спрашивает Тед.

— Жду вас! — радостно улыбается мама, восстановив равновесие, и тут замечает лицо Теда: — Боже мой, что случилось?

Сначала Тед честно не понимает, что она имеет в виду. Потом смотрит на себя — как будто одолжил тело у кого-то другого. Брюки разорваны о забор. Пиджак выглядит так, будто его нашли в лесу. Очки на скотче еле держатся. Лицо — не просто в слезах, но в шишках и синяках.

— Это долгая история...— устало начинает он.

— Вы в порядке? Позвать врача? — спрашивает мама — так, как спрашивают мамы.

— Не беспокойтесь, — говорит Тед.

— Вы голодны? У меня в коляске есть печенье! Вам нужно поесть! — говорит она и, не дожидаясь ответа, кричит: — Дорогой! Принеси печенье!

Мужчина с коляской подходит очень, очень осторожно — как будто только что прочитал табличку «Не кормить животных» в зоопарке.

— Нет, спасибо, я не особо...— пробует сказать Тед.

— ЕШЬ! — нежно говорит женщина — но прописными буквами.

Мужчина смотрит на Теда взглядом, ясно и кратко сообщающим: он настоятельно рекомендует есть. Тед ест. Луиза тоже.

— Из вас выйдет хорошая мама...— говорит Луиза.

— Что ты сказала? — строго улыбается женщина: явно не одобряет разговоры с набитым ртом.

— Ничего...— бормочет Луиза и запихивает ещё одно печенье.

Мужчина деликатно прокашливается.

— Дорогая. Может, ты...

Сначала женщина выглядит потрясённой — потом щебечет:

— Ах, да! Прости! Контролёр видел, что вы оба вышли без вещей! А муж всё равно должен был забрать меня на этой станции. Поэтому я собиралась взять их и оставить в бюро находок. Но оно, конечно, закрыто. Я такая забывчивая. Видимо, это послеродовое!

Она улыбается так, будто они должны понимать, что это значит. Луиза и Тед вежливо кивают и едят печенье. Они измотаны, мозги работают неважно — поэтому проходит несколько секунд, прежде чем до них доходит, что она на самом деле говорит. Только тогда они замечают, что с ней: чемодан Теда и коробка с картиной.

— ДА! ДА! ДА! ДА! — восклицает Луиза — осыпая коляску крошками, голос её разносится эхом по вокзалу.

Облегчение такое, что её тошнит. Потом она начинает истерически смеяться — и, наверное, кинулась бы на шею женщине, если бы это не требовало физического контакта.

— Прошу прощения, — говорит Тед так тихо, что никто не слышит. Женщина радостно восклицает:

— Надеюсь, ничего не сломалось! Эта коробка выглядит так, будто там что-то хрупкое!

— Всё в порядке, всё отлично! — заверяет её Луиза, заглядывая в коробку.

— Прошу прощения...— повторяет Тед.

— И вот твой чемодан, Тед! — выпаливает Луиза, шаря по карману, будто собирается указать, что кто-то украл деньги, — пока не понимает, что это была она.