— Значит, вы гоните пургу?

— Простите?

Руки Йоара взметнулись в стороны так стремительно, что почти задели друзей.

— Ну как же! Вся эта история — большая красивая церковь, сбор денег с людей — и вы даже с БОГОМ не разговаривали? Я думал, можно типа просить об одолжениях! Что это вообще за религия?

Служитель задумчиво вздохнул, коротко улыбнулся и ответил:

— Может, попробуете сами поговорить с Богом?

Йоар уставился на него с искренним изумлением — как будто ожидал, что служитель достанет консервную банку на верёвочке, а на другом конце сидит Бог.

— И как же это сделать?

Служитель добродушно указал на потолок.

— Бог принадлежит вам не меньше, чем мне. Вы можете спрашивать что угодно.

Йоар долго и задумчиво поджимал губы. Потом посмотрел на потолок, серьёзно прочистил горло и сказал:

— Ладно. Прекрати давать людям рак, чёртов ублюдок.

То, как Тед засмеялся в тот день — именно в тот день, — наверное, спасло ему жизнь. А то, как Йоар посмотрел, услышав этот смех — наверное, он никогда не чувствовал себя так гордо. Если служитель это слышал — притворился, что нет. А если Небо существует, Бог, видимо, был готов сделать исключение.

— Идёмте. Купим булочки, — прошептала Али Теду, и они встали. Только тогда папа Теда оказался по-настоящему мёртв. Вот почему Тед всегда думает о себе как о взрослом, когда вспоминает то лето: после того дня он больше никогда не был ребёнком.

На выходе из церкви художник обронил листок из альбома. Бумага спланировала по проходу и упала к ногам служителя. Тот наклонился, поднял её. Держал крепко — перехватило дыхание.

— Это...? — пробормотал он изумлённо, глядя на высокие стены.

— Простите! — сказал художник из инстинкта — будто совершил преступление.

Служитель запнулся:

— Нет... нет, не нужно просить прощения! Я никогда... никогда не видел ничего подобного. Вы только что нарисовали это — пока сидели здесь?

Это был рисунок церковных окон, Иисуса на кресте — обнажённого, истекающего кровью тела. Служитель посмотрел на него последний раз — будто действительно хотел запомнить, — потом мягко вернул и сказал с улыбкой:

— Однажды ваши работы будут продаваться за миллионы.

Мальчик смущённо посмотрел в пол:

— Можете оставить себе, если хотите.

Это был первый раз, когда кто-то — кроме друзей — сказал, что его искусство чего-то стоит. Первый раз, когда взрослый — кроме уборщика по имени Кристиан — сказал, что то, что он рисует, не постыдно и не унизительно. Служитель держал рисунок с благодарностью, пока мальчик выходил из церкви и исчезал под дождём вместе с друзьями.

— Что сказал служитель? — спросил Йоар снаружи. Художник сказал правду.

Поэтому через секунду дверь церкви распахнулась снова. Йоар ворвался обратно и вырвал рисунок из рук служителя. Взгляд мальчика был виноватым — но из уст вырвалось только:

— Не если стоит МИЛЛИОНЫ!

Потом он выскочил обратно. А служитель смеялся и смеялся. Может, и Бог тоже.

Четвёрка подростков пересекла церковный двор и перепрыгнула через низкую стену с другой стороны — мимо приходского зала, где только что отметила праздник счастливая семья. Утром, до похорон отца Теда, служитель провёл крещение. Много лет спустя Луиза скажет в поезде, что лучшее в младенцах — они напоминают: жизнь продолжается. Но тогда Тед почти ни о чём не думал — был занят звуком, который издавал Йоар. Они проходили мимо кухонной двери приходского зала, где уборщики оставили чёрные мешки для мусора. Йоар пинал каждый из них — потому что он был из таких детей, которые пинают всё подряд. Первый мешок звучал, как будто в нём бумага. Второй — как будто пластик. Третий звучал... иначе. Йоар и друзья остановились и уставились на него.

— Это...? — прошептала Али.

— Похоже на...— согласился Йоар.

Он осторожно пнул мешок снова. Звук был таким же узнаваемым для ребёнка, как фургон мороженщика за углом: мешок был полон банок и пластиковых бутылок.

— Залоговая тара! — выдохнула Али.

В следующее мгновение Йоар перекинул мешок через плечо, и четвёрка понеслась во весь дух, всё тело смеялось. Одна из уборщиц сердито кричала вслед — но не стала догонять.

— Сколько красок и холстов мы на это купим, думаешь? — ухмыльнулся Йоар художнику.

Это был хороший день. По-настоящему хороший. По крайней мере до тех пор, пока они не пробежали мимо дома с большим садом и Тед не заметил ещё один чёрный мешок — точь-в-точь как тот, что нёс Йоар. Это могло означать только одно: ещё тара.

— Тед! Стой! — крикнула Али, но было уже поздно.

Дело было не в том, что ему так нужны деньги. Просто он хотел однажды сделать что-то стоящее. Хотел стать главным героем — хоть раз, — вместо того чтобы им всегда оставался Йоар. Поэтому Тед перемахнул через забор и побежал к дому хватать мешок. Надо признать, всё шло неплохо: никто внутри его не заметил. Единственная проблема была в том, что большой чёрный мешок был вовсе не большим чёрным мешком. Это была большая чёрная собака. Вот так четвёрка и узнала: Теду срочно нужны очки.

Быстрее Тед не бегал никогда — ни до, ни после. Он несся как горящий хорёк, а за ним по пятам — лающее воющее дикое животное. Краем глаза он видел язык между острыми зубами — и воображал звук, с которым они вопьются в плоть и раздробят кости. Он будет видеть это в кошмарах тысячу раз. Если бы Йоар не побежал вдоль забора и не отвлёк собаку на несколько мгновений, Тед никогда бы не ушёл. К сожалению, единственное, что Йоар придумал, — швырнуть весь мешок с банками на газон. Грохот озадачил большого чёрного зверя. Когда Тед перемахнул через забор, Али подпрыгнула и завопила изо всех сил:

— АААААААААА!!!

Собака на секунду замешкалась — потом снова залаяла как безумная, но всё же попятилась на пару шагов. Тед всегда будет помнить этот момент: Али испугала саму смерть и заставила отступить. Даже у смерти не было сил спорить с этой девочкой.

Пока Тед стоял с правильной стороны забора — согнувшись и задыхаясь, — а остальные трое с тоской смотрели на сокровище, разбросанное по газону вокруг разъярённой собаки, Йоар пробормотал:

— Почти все чёртовы бутылки из-под минеральной воды! Какие идиоты платят за ВОДУ?

— Это называется минеральная вода, — поправила Али.

— Ты сама минеральная, — сообщил ей Йоар.

Они подрались. Потом взрослый голос из дома закричал что-то услышав собаку, и они снова понеслись.

— Прости, прости, — повторял Тед, но друзья только смеялись.

— Найдём деньги на краски как-нибудь иначе, — пообещала Али.

Йоар торжествующе кивнул:

— Хорошо, что собака гналась именно за тобой, Тед, — попа у тебя маленькая! Гналась бы за Али — её бы сразу укусили!

Тогда Али посмотрела на Йоара и сделала самую добрую вещь, которую мальчики от неё видели: промолчала и позволила ему выиграть. Просто один раз. В четырнадцать лет нельзя любить человека сильнее.

Двадцать пять лет спустя Тед стоит на стоянке у вокзала и смотрит на такси. Пиджак помят, туфли в грязи, лицо побито — и запястье голое, когда он поднимает руку, чтобы посмотреть время. Где-то в темноте лает собака. Но Тед боится не собак. Никогда не боялся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Люди способны на такую невероятную глупость. Мы называем рождение ребёнка чудом — но по-настоящему чудо это всё, что следует за ним. Художник любил сидеть в большом окне своей квартиры, смотреть на людей внизу и бормотать: «Динозавры вымерли, а ты и я и все эти идиоты выжили? Мы только и делаем, что ищем способы уничтожить всё, что нас поддерживает, — но мы всё равно здесь?»

Тогда Тед шёл к стереосистеме в гостиной и ставил оперу — чтобы напомнить им обоим: люди способны и на... это.

— Как внутри человека может хватать места для чего-то настолько прекрасного? — однажды прошептал художник, когда они слушали Марию Каллас.

Тогда Тед думал о мифе о Зевксисе и Паррасии, о занавесе, который был не занавесом, — и думал, что голос Каллас ощущается, как картины художника. Как будто они реальнее реальности.

— Но места не хватает. Искусство — это то, что не вмещается в человека. То, что через край, — сказал Тед.

— Иногда ты очень умный, — ответил художник.

К сожалению, это неправда. Всё, что Тед делал в жизни с тех пор, говорит об обратном.

— ТЕД? — повторяет Луиза — он вздрагивает.

— Зачем ты кричишь? — огрызается он, растерянно оглядывая стоянку.

— Ты не слушаешь!

— Слушаю... теперь.

Луиза кивает на такси.

— Я говорю: если ты боишься ограбления в такси — не надо. У тебя больше нечего красть!

— Правда? — обижается Тед и протягивает руку туда, где раньше были часы.

Луиза закатывает глаза в сторону водительницы.

— Тед очень ироничен, знаете ли.

— А, — понимающе говорит та.

Тед раздражённо втягивает воздух носом — что теперь куда сложнее, учитывая количество крови в ноздрях. В глубине души он хочет указать, что в данном случае употреблял сарказм, а не иронию, — но вместо этого просто вздыхает:

— Хорошо.

— Хорошо? — подозрительно говорит Луиза.

— Хорошо.

— То есть... хорошо? Или хорошо-хорошо? Или хорошо-хорошо-хорошо?

Тед хмурится.

— О чём ты?

— О чём ты?

Он стонет.

— Я сказал хорошо! Садимся в такси. Попробуем догнать поезд. Может, умрём — но какая разница, этот день и так уже не может стать хуже...

— Я сижу спереди! — тут же восклицает Луиза, скидывает рюкзак и обегает машину.

— Тогда вам с Альбертом, — кивает водительница Теду.

— Простите? — говорит Тед. Но уже поздно.

Альберт сидит на заднем сиденье. Он — растение. Очень, очень, очень большое растение. Водительница объясняет: у неё дома в это время года очень темно, а Альберту нужно много солнца, поэтому она берёт его с собой на работу. Тед смотрит в окно: непроглядная темень.

— Хорошая идея, — говорит он, стараясь не поймать листом Альберта в глаз, пока машина разворачивается на стоянке.

— Иронично? — шепчет водительница Луизе, жмя на газ так, будто тот пытается украсть её завтрак.

— Понятия не имею, Тед очень сложный, — отвечает Луиза и взвизгивает от восторга, пока такси летит параллельно рельсам.

— Мы едем очень быстро, — в ужасе указывает Тед с заднего сиденья.

— СПАСИБО! — кричит водительница.

— Он, наверное, не имел в виду это как комплимент, — говорит Луиза.

— Понятно, очень сложный. Молодёжь в наши дни, — фыркает водительница — как будто это ругательство.

— Слышал? Она назвала тебя молодым! — ухмыляется Луиза на заднее сиденье. Но Тед всецело занят сожалением о каждом своём жизненном выборе.

Луиза с любопытством оглядывает машину и нажимает все кнопки подряд. Водительница ничуть не раздражается — только улыбается.

— Как мои дети. Всё давили.

Выражение Луизы качается между смущением и восторгом.

— Я никогда раньше не ездила на такси. То есть несколько раз — в полицейских машинах. Они немного как такси, правда? Только там двери заперты!

Она продолжает нажимать кнопки и случайно включает стереосистему. В испуге пытается выключить — водительница спокойно качает головой и прибавляет громкость. Мурлычет в такт.

— Что это? — спрашивает Луиза.

— Опера! По-итальянски! — кричит водительница.

— О чём поют?

— О любви!

— Наверное, хорошо — уметь говорить по-итальянски, — мечтательно говорит Луиза.

— По-итальянски? Ни слова не знаю!

— Тогда откуда знаешь, что о любви?

Водительница хохочет, прибавляет громкость до дребезжания динамиков и обещает:

— Подруга, вся опера всегда о любви!

Альберт дремлет на плече Теда. Тед крепко зажмуривается и пытается думать о хорошем — без особого успеха. Люди говорят, что тревога — это страх без причины, но мозг Теда очень старательно предлагает варианты. Однажды он прочёл книгу, где говорилось, что людям с нейропсихическими расстройствами нужно «подружиться со своим мозгом». Но Тед и его мозг — не друзья. Они одноклассники, вынужденные вместе делать групповое задание под названием «жизнь». И дела идут не очень.

Теду не следовало здесь быть, говорит мозг. Ему не следовало быть последним выжившим. Что за эгоистичный Бог лишает человечество всемирно известного художника, а оставляет невротичного школьного учителя? Тед не может следить за Луизой — не может даже заснуть, чтобы она не пропала. Не может брать на себя ответственность — ни за искусство, ни за людей. Не может даже выйти из поезда, не получив по голове. Один человек может наделать много глупостей, но умудриться за один вечер потерять часы лучшего друга, картину лучшего друга и прах лучшего друга — это, наверное, своего рода рекорд.

По радио поёт Мария Каллас. Альберт хранит тайны — никто не узнает, что Тед плачет на него в эту минуту.

— Это ваш муж? — спрашивает Луиза спереди, указывая на фотографию на приборной панели.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Странно, что помнит тело — долго после того, как мозг забыл. Запах моря. Звук хлюпанья.

— ОСТОРОЖНО! — крикнула Али — за секунду до того, как Йоар наступил в собачью кучку.

— Ааааргх! — взревел Йоар.

— Там собачье дерьмо, — любезно сообщила ему Али.

В ответ Йоар запрыгал на одной ноге, пытаясь вытереть ботинок об неё, потом о Теда и художника. Те с визгом и хохотом разбегались. Была середина июля — те часы каждого года, когда вдруг удивляешься, куда делось всё остальное. Серединная грусть летних каникул.

— Что это? — внезапно спросил художник, и все перестали смеяться.

Это был день, когда они нашли мёртвую птицу. Начало конца лета.

Несколько дней шёл дождь, но тот день подарил им короткое окно солнца. Утром они мчались на пирс, соревнуясь, кто быстрее разденется до нижнего белья и кинется прямо в небо. Потом сохли на солнце: ели печенье, которое Тед принёс из дому, пили кока-колу, которую Йоар украл.