— Вот те птицы, — говорит Тед Луизе, указывая на картину. — Он нарисовал их для Али, потому что она любила птиц. И вот то красное марево на небе, видите?

— Угу, — говорит Луиза с широко раскрытыми глазами — нос так близко к картине, что кажется, вот-вот провалится в неё.

— Я помню, как читал кучу напыщенных критиков в серьёзных газетах, которые писали, что это гениально — то, как он поймал свет в этом красном. Но это было не свет и не гениальность. Это была просто Али.

— Что? Он поймал её свет?

— Нет, я имею в виду, что это была Али буквально. Она обожала придумывать дурацкие игры, и тем летом, когда нам было четырнадцать, придумала одну: надо набрать в рот острый соус и откинуть голову назад, а потом пытаться рассмешить друг друга. Йоар выиграл. И Али разбрызгала острый соус по всей картине.

Луиза долго смотрит на картину — с таким видом, будто изо всех сил сдерживается, чтобы не протянуть палец и не попробовать небо на вкус.

— Значит, он нарисовал вас троих, но не себя? — спрашивает она, глядя на коробку с прахом.

— Да, — говорит Тед, почти лаская воздух над картиной. — Он говорил, что сам — это всё остальное, всё вокруг нас: вода и воздух.

— Он был светом, — шепчет Луиза.

Тед снова думает, что художник был прав. Одна из нас. Поэтому рассказывает ей:

— Все лучшие и худшие идеи, что у нас когда-либо были, — от Али. Она подбивала Йоара на столько глупостей. Однажды они вместе угнали машину. В другой раз она уговорила Йоара высушить мокрые носки в тостере — и он едва не поджёг мамин дом! Но это была и её идея, чтобы картина была о... нас. Её лучшая идея.

Он замолкает. Как странно, думает он, то, как мы помним. Что пытаемся удержать — и от чего изо всех сил хотим избавиться. Пока поезд движется к приморскому городку, где он вырос, он рассказывает Луизе историю своих друзей — но не всю. Рассказывает то, что в силах вынести, но не всё, что на самом деле произошло. Рассказывает лучшие воспоминания об Али, о том, что это она дала художнику идею для картины. Но не упоминает, что именно она дала Йоару нож.

— Нам только исполнилось четырнадцать, — говорит он вместо этого.

Это было в сентябре, рассказывает он. Учебный год только начался, когда она вынырнула из-за угла. Конец большой перемены. Тед, Йоар и художник прятались в дальнем конце одного из коридоров — они ходили в школу, полную хищников, где всё было вечным обратным отсчётом до преследования. В таких условиях учишься прятаться. Но они услышали яростный крик и громкий хлопок — и Али промчалась мимо, как ослепительная вспышка, как сердечный приступ. Они никогда не встречали никого, как она, — такое везение редко кому достаётся. Один глаз был подбит, костяшки в крови, и дверь, которую она захлопнула за собой, вела в кабинет директора. Тед случайно поймал её взгляд, и первое, что она крикнула ему: «ЧТО УСТАВИЛСЯ?!»

Было ли когда-нибудь время до неё? Невозможно. Тед и художник стояли с ртами, как полными клея, — поэтому, конечно, Йоар набрался смелости первым:

— Эй, Али. Кто победил? — весело спросил он, кивнув на окровавленные костяшки девушки.

Её глаза мгновенно наполнились ненавистью — так, что Йоар отступил назад: явление почти экзотическое, художник за всю жизнь не видел, чтобы тот сделал хоть шаг назад. Девушка была едва ли на полголовы выше Йоара, но казалась трёхметровой, когда наклонялась вперёд и рычала:

— Как ты меня назвал?

Йоар развёл руками — потрясённый, обиженный и напуганный одновременно.

— Али! Как Мухаммед Али! Боксёр! Я просто спросил, с кем ты дралась, чёрт возьми, что с тобой?!

Девушка остановилась на полушаге. Наклонила голову набок — как удивлённый питбуль. Потом лицо её треснуло — и вырвался огромный смех.

— Али. Нравится, — улыбнулась она. — Али... Али... Алиии...

Она примеривала имя, глядя на мальчиков по очереди — пусть покатаются в зрачках. Мальчики не могли знать, что ей четырнадцать лет и она одна на планете. Это всегда было непостижимо — что такой человек может быть одиноким. Они не знали, что несколько месяцев назад она стояла на крыше и едва не прыгнула. Не знали ничего о её темноте, о том, как ей больно, что её тонкое тело — бушующий огонь внутри. Они не знали, что она только переехала в их город и решила в то утро: либо умереть, либо найти новую жизнь. Новых друзей, новые шутки, новое... всё. Может, даже новое имя — если кто-нибудь предложит.

Али? Сойдёт. Мальчики? Они ничего этого не знали. Просто оказались самыми везучими мальчиками на свете.

Али провела пальцами по подбитому глазу и пробормотала: «Подралась с одним в спортзале, потому что он сказал, что я бросаю мяч, как маленькая девочка».

Йоар взглянул на её костяшки и констатировал: «Ты дерёшься не как маленькая девочка. Он это понял, или как?»

— Понял быстрее, чем прихватил понос, — ухмыльнулась Али.

Хохот Йоара прокатился по коридору — и с этого момента они принадлежали друг другу.

Двадцать пять лет спустя Тед на мгновение замолкает в поезде. Это была осень, когда им только исполнилось четырнадцать. За ней пришла зима, потом весна — и затем то лето, когда им исполнялось пятнадцать. Их последнее лето детьми. Али действительно была второй жизнью Йоара. У них было чуть больше года — только друг для друга. Кто успевает за такое время по-настоящему узнать человека? Если вам приходит в голову этот вопрос, значит, вы там не были. Значит, вы никогда так безумно не влюблялись, никогда не были в зависимости от чужого дыхания. Даже если бы любовь Йоара и Али длилась восемьдесят лет — она уже была всем с самого начала: яркий свет, громкие взрывы, сердечные приступы.

Тед бросает взгляд на Луизу, слабо улыбается и говорит:

— Вы сказали, что на картине похоже, что мы смеёмся — как будто кто-то пернул. Что не понимаете, как можно нарисовать смех. Это потому, что он нарисовал смех Али.

— И острый соус? — ухмыляется Луиза.

— И острый соус, — смеётся Тед.

Они сидели в параллельных классах: Йоар и художник в одном, Тед в другом, Али — в третьем. Они не искали друг друга после школы — просто вместе плыли в толпе, как будто это было неизбежно. Они никогда не договаривались, что Али ходит с ними на пирс, — она просто ходила. Они лежали там на спинах, под головой — рюкзаки, море с трёх сторон, в последний жаркий день года. На следующий день осень вырвет сентябрь из усталых рук лета. Али курила их сигареты и спросила восхищённо:

— Где вы их украли?

Йоар, который в жизни украл почти всё на свете кроме сигарет, пускал кольца дыма размером с пончик и весело ответил:

— Купили.

— Вы богатые, что ли? — удивилась она: богатых детей она встречала, и если эти трое богатые, она подумывает отправить их в море.

— Нет. Мы сдали залоговые банки от пива отца Теда, — сообщил Йоар.

Тогда Али повернулась к Теду и посмотрела ему в глаза так прямо, что он покраснел. Они лежали щеками на рюкзаках, мир под прямым углом и лица так близко, что он чувствовал её дыхание на ресницах.

— Мой папа тоже много пьёт, — сказала она.

Тед ответил так, как всегда отвечал: так тихо, что первые слова упали в воду:

— Мой папа больше не может. Он умирает. Но кладовка ещё полна пивом, так что мой старший брат его пьёт.

Это был первый раз, когда Тед сказал это вслух кому-нибудь. И про пиво, и про то, что умирает.

— Это грустно, но и приятно тоже, — сказала Али.

И Тед подумал тогда, что это и правда, наверное, приятно — что его старший брат пьёт папино пиво в одиночестве на кухне по ночам, а Тед тайком сдаёт банки. Медленно, медленно они опустошали кладовку — молчаливое, но общее горе двух братьев.

— Спасибо, — прошептал он тогда, и она поднесла пальцы как можно ближе к его руке — не касаясь.

Он до сих пор чувствует её на коже, двадцать пять лет спустя. Он сидит в поезде и вдруг смеётся — счастливый туман оседает на стекле.

— Помню, думал: она идеальный человек. Какое-то время. А потом увидел, как она плавает, — и прошло. Она плавала, как осьминог со спазмом...

Он смеётся, рассказывая, как они в первый раз смотрели, как она прыгает с пирса в нижнем белье, — и Йоар прыгнул следом, думая, что она тонет. Она вышла из себя — и это была первая из их ссор с Йоаром, но точно не последняя.

Али переезжала всё детство: каждый раз, когда отец терял работу, они перебирались в новый город, а отец держался за горячую вафельницу дольше, чем за любую должность. Поэтому ни один взрослый не успевал по-настоящему проверить, что Али умеет в каком-то возрасте, а чего нет. Теперь она была полна нелепых знаний и непостижимых пробелов. Умела воспроизвести звук дельфина — но не знала таблицу умножения. Выучила бегло французский по иностранным детским телепередачам — но не умела завязывать шнурки. Вместо этого придумывала собственные узлы; изобрела свой способ плавать — и как-то справлялась, потому что была гениальным идиотом. Поэтому она так хорошо ладила с Йоаром: он был идиотическим гением. В один из первых дней вместе она явилась с фейерверками, украденными у отца, — и научила Йоара радости взрывания почтовых ящиков. Хорошо, что к тому времени он уже научил её нормально завязывать шнурки: убегать от злых владельцев ящиков им пришлось немало.

Глаза Йоара искрились, пока он смотрел, как она поджигает фитили. Её глаза искрились в ответ, когда она обнаружила: Йоар, сколько бы крутым он ни притворялся, смертельно боится взрывов. Оказалось, что среди многих неожиданных талантов Али — помимо умения звучать как дельфин — был такой: она умела складывать губы и воспроизводить звук горящего фейерверка. На пирсе она сделала вид, что подкладывает что-то в рюкзак Йоара, — и когда он услышал звук, в панике прыгнул в море. Когда выбрался, гнался за ней, как мангуст за змеёй. Потом они поссорились. Потом снова стали лучшими друзьями. Они были как две маленькие машины с моторами, которые слишком велики для их корпусов. Неуправляемые. Однажды они убегали от почтового ящика так стремительно, что Йоар забыл выбросить фейерверк и осознал, что держит его в руке, только в последний момент.

— Иидиот! — крикнула Али, пока они оба кидались прочь от взрыва.

— Я думал, ты держишь! — крикнул Йоар.

— А что ты сам, по-твоему, держал? — огрызнулась Али.

— Я... не знаю! — признался Йоар.

— Невероятно, что эволюция вообще дала мальчикам пенисы, раз им нельзя доверить вообще ничего, — пробормотала Али.

Когда добрались до пирса, они устроили соревнование: кто некрасивее пробежится. Али шаталась так, будто её выстрелили в попу транквилизатором. Челюсть у Йоара болела от смеха — такого смеха, какого он не знал до неё: всеобъемлющего, того, что тело, кажется, держало в запасе именно на случай, если повстречается совершенный идиот. Каждый раз, когда Али слышала этот смех, казалось, что её тело хранило про запас дополнительную пару глаз — специально для него, нетронутую до этого дня.

Вот как внезапно это случается — влюбляться. Они оступались половину осени, не замечая этого, — потому что единственное, что трое мальчиков по-настоящему знали об Али в первые месяцы: она не хотела идти домой.

— Её дом был как у Йоара? — спрашивает на поезде Луиза, когда Тед замолкает.

— Нет-нет, у неё было... иначе, — грустно говорит Тед, потом добавляет — как будто воспоминание только что всплыло: — Она ненавидела платья.

— Что? — говорит Луиза.

— Она ненавидела платья, но обожала хор, — бормочет Тед.

— Хор? — повторяет Луиза.

Маленький смех вырывается из Теда.

— Господи, она совсем не умела петь...

— Вы можете рассказывать историю как нормальный человек? — спрашивает Луиза.

Тед удивлённо моргает на неё. Потом краснеет.

— Прости, я... думал вслух.

Поэтому он рассказывает ей: когда четверо друзей расходились на перекрёстке каждый вечер, они всегда кричали друг другу «Завтра!». В плохую погоду, когда на пирс не ходили, они сидели в подвале у Теда: Тед читал комиксы, художник рисовал, Йоар и Али смотрели фильмы про супергероев. Йоар всегда следил за временем — нужно было успеть домой поужинать с мамой. Прошло несколько месяцев, прежде чем мальчики поняли, что у Али то же самое, только наоборот. Иногда проходили недели без неё. Иногда она приходила пять ночей подряд. Но поздние вечера, когда она задерживалась по-настоящему, — это были часы между тем, когда люди в её доме ещё только пили, и тем, когда уже засыпали. Дети алкоголиков всегда знают, который час.

В такие вечера художник часто сидел на полу и рисовал для неё птиц. Она завидовала им — не потому, что они летят на юг зимой, а потому что возвращаются домой весной. Что они так уверенно знают, где их дом. Иногда, когда она смотрела на часы, казалось, она считает дни до того момента, когда отец скажет, что они снова переезжают. Она никогда не жила нигде дольше года.

Тед часто засыпал под их дыхание в своей комнате — и никогда не спал так крепко. Однажды ночью, когда художник вылезал в окно, Тед пробормотал сквозь сон: «Я тебя люблю». Не специально — просто вырвалось. Но художник ответил так, будто это было само собой разумеющимся: «Я тебя тоже». Когда мимо прокрадывалась Али, Тед пробормотал ей тоже: «Я тебя люблю». Али резко остановилась — потрясённая — и помедлила вечность: ей этого никто никогда не говорил. Поэтому наклонилась и прошептала: «Я... верю в тебя».

Осень перешла в зиму, школа приближалась к рождественским каникулам. Четвёрка друзей нашла место во дворе, за старым сараем, где можно было курить между уроками. Али и Йоар задирали друг друга и дрались почти каждый день — яростно, потом мирились в мгновение ока. Когда Йоар хотел разозлить Али, называл её «девчонкой» — она ненавидела это, потому что единственное, что она ненавидела больше девчонок, — это мальчики. Когда она хотела разозлить Йоара, говорила, что от него воняет. Однажды утром, когда он стащил новый одеколон, которым очень гордился, первое, что спросила Али: «Он должен так пахнуть? Потом?» Йоар огрызнулся: «Не пахнет потом!» Али понюхала воздух: «Ну, что-то пахнет потом». Йоар взревел: «В таком случае это мой пот пахнет потом! Не одеколон!» Али притворилась удивлённой — у неё это хорошо получалось: «А что тогда воняет дерьмом? Это одеколон? Ты раздобыл дерьмовый одеколон?» Потом они подрались — но никогда достаточно сильно, чтобы кто-то из них пострадал.