Мы живем, привыкаем и не задумываемся над тем, что большое значение в нашей жизни может сыграть совсем незначительное событие. Мы проспали, куда-то опоздали, и из-за этого чего-то не случилось. Не произошло то, чего мы ждали или, наоборот, чего не хотели. Бывает по-другому: пришли раньше, увидели, решили, и жизнь наша пошла по другому пути, изменилась. Все это случай. Такое внезапное событие, нами не запланированное, но заранее придуманное кем-то. Кем? Об этом философствовать не будем. Этот рассказ о другом.

Опергруппа из области приехала чуть раньше. Регинский, напротив, опоздал. Костя Надю не застал, она отпросилась у Регинского и ушла до обеда. Это как раз та череда случайностей, которая привела к нехорошим последствиям.

«Волга» Регинского остановилась перед входом в отделение милиции. Прокурор поднялся к Ильину, а Лапшин остался около машины. Он взял тряпку и стал протирать стекла. В этот момент из дверей отдела вышел Мантуленко, а с ним четверо областных оперов. Мантуленко сразу заметил Лапшина, но сделал вид, что его не видит. Сан Саныч так неудачно засветил опергруппу, потому что решил сводить ее в столовую. Ребята проголодались. Разве мог он предвидеть, что старшина Стеценко после этого события выйдет покурить на крыльцо?

– Это что за бригада? – как бы невзначай спросил подошедший Лапшин.

– Из области опергруппу прислали.

– Зачем?

– Начальство что-то мутит. Похоже, разрабатывать кого-то будут.

– А почему мутит?

– Так Николай Иванович приказал их машины во внутреннем дворе спрятать. Это что значит?

– Что?

– Чтобы не светить, – пояснил со знанием дела старшина.

Для Стеценко Толик Лапшин был своим в доску парнем. Все-таки водитель городского прокурора. А Лапшину почему-то очень захотелось взглянуть на машины, которые спрятали во внутреннем дворе.

– Пойду-ка я отолью, – сказал Анатолий и зашел в здание.

Он прекрасно знал, как попасть во внутренний двор. Там Лапшин увидел старенький «Москвич» и тентованный газик. Автомобили совсем неприметные. На всякий случай запомнил номера. Мало ли, придется увидеть эти машины в городе, так он тогда и поймет, кого разрабатывают милиционеры. Но где-то глубоко внутри себя Лапшин почувствовал тревогу. Он еще не допускал мысли, что это за ним приехали, но звериное чутье дало первый звоночек.

А Немирович все же нашел Надежду. Объяснил девушке все, что от нее требуется.

– Прямо обо всем, что происходит? – переспросила Надя.

– Абсолютно обо всем, Надя. Даже о чем Регинский разговаривает с уборщицей.

– Хорошо.

– Постарайся себя не выдать. Веди себя как обычно. Ничего специально не подслушивай. И главное: Соловьев, Бычков, Лапшин. Все, что услышишь от этих людей, сразу звони к нам в отдел. Там всегда на связи будет человек.

– Я все поняла, Константин Сергеевич.

Охота началась. Немирович был уверен, что Лапшин даст повод за что-нибудь зацепиться. Только бы он ничего не заподозрил раньше времени.

Немирович и сам не знал почему, но ему вдруг сегодня приспичило проводить Алену после работы домой, хотя сам посадил весь отдел на казарменное положение. Он сказал, что через час-полтора вернется, и ушел. Почему Костя решил изменить маршрут, он так и не понял. В этот раз капитан срезал путь и подошел к универмагу с тыльной стороны. Вдруг он остановился как вкопанный. У служебного входа в магазин стояла «Волга» прокурора. Холодок пробежал по спине опера. Немирович оглянулся по сторонам. Увидел на углу соседнего дома старенький «Москвич» и выдохнул с облегчением. Лапшин под присмотром.

Костя быстро обогнул здание и зашел в универмаг, как обычно, с центрального входа. Пройдя через торговый зал, подошел к обувному отделу. На скамеечке с сандалиями в руках сидел Лапшин, а рядом с ним, с коробкой из-под обуви, стояла Алена. Лапшин, застенчиво улыбаясь, о чем-то беседовал с девушкой. Костя решил сразу не вмешиваться, а немного понаблюдать. Хотя в сердце у него бушевала тревога.

Разговор Лапшина с Аленой явно затягивался. Анатолий уже примерял не первую пару сандалий, и все не подходило. Костя решил прервать этот бесконечный процесс примерки. Он вошел в отдел и довольно бесцеремонно, якобы с оттенком ревности, спросил:

– Алена, ты слишком много внимания уделяешь одному покупателю.

Девушка искренне удивилась. Она впервые столкнулась с подобным поведением Константина.

– Здравствуйте! – поздоровался Костя с Лапшиным. – Вам не кажется, что вы злоупотребляете вниманием этой красивой девушки?

– Я… – Лапшин покраснел, засмущался, не ожидал встречи здесь с опером из угрозыска. – Я просто подбираю обувь, – оправдывался мужчина. – Даже хочу написать благодарность в книгу отзывов за хорошее обслуживание.

– Ну так идите и напишите, – продолжал наглеть Костя. – А я вас где-то видел. Знакомое лицо.

Костя намеренно стал внимательно разглядывать Анатолия.

– Не могу вспомнить, – играл комедию Немирович. – Хотя, чего я удивляюсь? Город маленький.

– Костя, хватит! – возмутилась Алена. – Так нельзя себя вести. У товарища нестандартная нога, поэтому никак не можем подобрать сандалии. Чего ты прицепился?

– Ничего, ничего, – робко сказал Лапшин. – Я все понимаю. Извините. Я возьму вот эти, – Лапшин указал на коробку с темно-коричневыми закрытыми сандалиями. – Выпишите мне.

– Нет! – не успокаивался Костя. – Где же я вас видел?

– Я работаю в прокуратуре, – наконец, не выдержав повышенного внимания оперативника, признался Лапшин.

– Точно! – воскликнул Константин. – Тогда мы коллеги.

Немирович протянул руку Анатолию. Лапшин никак не ожидал такого действия от капитана. Водитель Регинского знал, кто такой Немирович. Знал, что это «ссыльный» опер из Москвы, как выражался его шеф. Знал, что он, Немирович, вычислил Глущенко. Только вот встречаться с этим капитаном Лапшину очень не хотелось. Он никак не мог решиться подать руку Немировичу. Рука сама хотела спрятаться, увернуться от рукопожатия. Но Константин с открытой улыбкой продолжал стоять перед слегка растерянным водителем. Лапшин встал и подал руку. Костя сжал ладонь Анатолия и почувствовал, как тот вздрогнул. Неожиданно, даже непривычно. Ладонь Лапшина оказалась на удивление маленькой. Такой большой мужчина – и такая женоподобная ладонь. К тому же она была холодной и влажной. Немирович знал физиологию и сразу понял – Лапшин волнуется. Причину этого волнения Костя тоже знал.

– Вы в следствии или в надзоре, – не отпуская руки Лапшина, поинтересовался Немирович.

– Я водитель у Петра Васильевича, – тихо ответил Лапшин.

– А! Точно! Я вас с прокурором и видел.

Костя наклонился к уху Лапшина и сказал:

– Вы уж меня извините, что приревновал к Алене. Не держите зла.

– Да что вы. Я понимаю.

Немирович наконец-то отпустил кисть Анатолия. Тот схватил из рук Алены коробку с чеком и, неуклюже кивнув, быстро пошел к кассе.

– Ты чего накинулся на человека? – с упреком в голосе спросила Алена.

– А чего он к тебе пристает, засранец?!

– Ничего он не приставал. Он про Марину все время спрашивал.

– Про какую Марину?

– Саенко, сменщицу мою.

– И что он про нее спрашивал?

– Думал, что ее смена. Хотел поговорить. Сказал, что друг ее мужа. Вот и все. Что тут такого?

– Ты не поверишь, Алена, но тут много чего такого. Что у Марины с мужем?

– Костя, я особо не лезу в такие дела.

– Так. – Немирович посмотрел на часы. – Через десять минут магазин закрывается. Жду тебя у служебного входа.

По дороге домой Алена рассказала Немировичу про свою подругу Марину Саенко. Вообще-то и подругами их было назвать сложно. Марина была старше Алены на десять лет. Замужем уже второй раз. Алена сама не видела, но в коллективе говорят, что Марина крутит роман с кадровиком из торгового отдела. От этого с мужем полный разлад.

– Вот он, наверное, и приходил поговорить с Мариной, – сделала вывод девушка.

– Наверное, – согласился Костя.

Немирович-то знал, что не поговорить Лапшин хотел с Саенко, а узнать о ней побольше. С какой целью? А вот это выяснится, когда Лапшин начнет давать показания.

Костя проводил Алену до подъезда. В квартиру подниматься не стал. Сразу вернулся в отдел. Признаться, был удивлен, когда в кабинете увидел Любовь Ивановну.

– Здравствуйте, Любовь Ивановна! А вы какими судьбами так поздно в нашем шалаше?

– Лапшин отдыхать не дает, – ответила Баринова и ткнула пальцем в лежащую на столе бумагу. – Это ответ на запрос.

– На какой?

– Я сделала запрос в Куйбышев по новому месту жительства Александры Лапшиной. Понимаете, о ком я?

– Конечно.

– Так вот, Константин Сергеевич, не приезжала туда Лапшина. Ее нигде нет.

– Так, может, она не прописывалась? Приехала и живет себе у своего нового мужчины.

– Возможно и такое, – согласилась Баринова. – Только как вы себе представляете в нашей стране жизнь без прописки? Ей же надо на работу устраиваться.

– А этот ее, новый. Его нашли?

– Нет. Его никто не видел. Только имя есть, Егор.

– А имя откуда известно?

– От сестры Александры. Лапшина в Саратове у сестры остановилась на один день. Взяла билет на поезд до Куйбышева. Поезд ночной. Рассказала сестре, какой хороший теперь у нее мужчина по имени Егор. Оставила кое-какие вещи, забрала чемодан и уехала на вокзал. Уехала, пока транспорт ходил. Примерно в половине одиннадцатого. Больше сестра от нее ничего не слышала. Ни звонка, ни письма не было.

– Неужели… – Костя не стал договаривать. И так все поняли, что он предположил.

– Не хотелось бы об этом думать, – ответила Баринова. – Я отправила коллегам в Куйбышев фото Лапшиной. Вдруг найдут.

– Надо запросить в соседней области обо всех неопознанных женских трупах за тот период, – сказал Костя.

– Уже, – ответила Любовь Ивановна. – Не хуже вас умеем работать, Константин Сергеевич.

– Извините.

– А вот как узнать, не привлекая внимания, – продолжала Баринова, – отлучался ли Лапшин в этих числах из города?

– Как, как, – вдруг подал голос Бауэр. – Надю попросить. Она по-тихому в прокуратуре узнает.

– Это правильно, Витя, – похвалил лейтенанта Немирович. – Только придумай так, чтобы Надя не привлекла внимания.

– Сделаем, Константин Сергеевич.

– А теперь послушайте еще одно объявление. – Костя встал посередине кабинета. – Есть в городе такая Марина Саенко. Работает продавщицей в универмаге. Так вот сегодня Анатолий Лапшин ею очень настойчиво интересовался.

– Откуда информация? – сразу спросила Баринова.

– Отсюда! – Костя показал пальцем на собственное ухо. – Лично присутствовал при этом. Уверен – женщину надо спрятать.

– Зачем прятать, – забасил со своего места Мантуленко. – Наоборот. Поставим за ней присматривать людей. Лапшин, если интересовался, захочет ее того… – Сан Саныч схватил себя за горло.

– Вы, товарищ майор, – Любовь Ивановна одним пальцем поправила очки на переносице и вытянула шею, будто старалась быть выше, – в своем уме?! Вам мало пяти жертв? Вам еще надо шестую, для пущей убедительности?

– Я так думал… – начал бубнить Мантуленко.

– Больше так не думайте! Понятно?

– Понятно. – Сан Саныч оперся локтями на стол, опустил голову и пробурчал себе под нос: – Мы его так никогда не возьмем. Колоть нельзя, на живца нельзя.

– Если мозги включим – возьмем, – твердо сказала Баринова. – Думайте, товарищи, думайте.

Авторитет следователя Бариновой был непререкаем.

– Я домой, – сообщила Любовь Ивановна, – а вам удачи.

– Думайте, думайте, – передразнил следователя Мантуленко, когда за Бариновой закрылась дверь. – А как улики добывать? Неужели пацану Лапшина показывать? Не этот ли дядя стекло разбил? – пародируя детский голос, говорил Мантуленко.

– Сан Саныч, – заметил Костя, – а почему бы и не показать пацану Лапшина? Вдруг мальчишка опознает?

Мантуленко опять выпрямился. Он оживился. Как кстати, что он вспомнил про Диму Казакова. Решили так, Сан Саныч с утра едет в пионерлагерь за Димой. А потом подберут удобный случай и покажут мальчишке Лапшина. Вдруг сработает.

– Теперь все по домам, – распорядился Костя. – Я остаюсь. Буду ждать информации от областных.

– А что с продавщицей? – спросил Слава Волков. – Если Лапшин уже за ней выставился?

– Лапшин под присмотром. Ребята его плотно держат. Сам видел сегодня, – пояснил Костя. – Но завтра, Слава, прямо с утра заберешь Саенко с работы и сюда. С ее руководством я решу вопрос.

Комната опустела. Костя остался один. Эх, как бы сейчас не помешала чашечка кофе. Костя вспомнил, что до сих пор так и не получил посылку от Биркина. Но ничего, пару дней можно и потерпеть. А вот с разыгравшимся голодом что-то надо делать. Костя решил пойти в дежурку поклянчить чая с какой-нибудь завалявшейся сушкой.

Не успел Немирович спуститься вниз, как увидел вошедшего в здание Сергея, опера из области.

– Ну что? – спросил Костя.

Старший лейтенант рассказал, что Лапшин сегодня весь день ездил с прокурором. Лишь вечером, высадив Регинского около дома, заехал в универмаг. Там пробыл около часа. После универмага заехал на заправку. Потом на автобазу.

– Там он вымыл машину, – рассказывал Сергей. – Зачем? На улице чисто. «Волга» и так блестит, как у кота колокольчики. Возможно, кровь отмывает, – Сергей улыбнулся.

– Нет, Сережа. У нашего героя пунктик такой. Любит чистоту. Где он сейчас?

– «Волгу» у дома своего поставил. Зашел в продуктовый. Купил кефир, батон и несколько яиц. Поднялся домой. Сейчас дома. Ничего подозрительного. Один экипаж остался около дома, а мы спать. Сменим их в шесть утра.

– Хорошо. – Костя пожал руку старшему лейтенанту и, не отпуская ее, хитро прищурившись, спросил: – Сережа, а у вас там пожрать ничего нет? Я что-то заработался и забыл, что человеку иногда надо в топку что-то подбрасывать.

– Знакомо, – улыбнулся Сергей. – Сало с черным хлебом будешь?

– С черным… буду.

Этим днем в город опять вернулась жара. Костя это почувствовал, только когда лег спать. Несмотря на то что день выдался напряженный, заснуть никак не получалось. Он приготовил кофе. В заветной баночке еще оставалась пара-тройка ложечек кофейного порошка. С чашкой вышел на балкон. Здесь все-таки было еще чем дышать. Пронзительная ночная тишина провинциального города. Ни шума автомобилей, ни звуков голосов припозднившихся прохожих. Костя поймал себя на мысли, что начинает привыкать к такому ритму жизни. Если бы не так далеко от родной Москвы и если бы не эта выжигающая все нутро жара, то было бы совсем неплохо.

Откуда-то со стороны Волги долетел длинный гудок парохода. Костя посмотрел на часы. Скоро стрелка перевалит за два часа ночи. Пора бы заставить себя заснуть. Завтрашний день потребует много сил. Немирович стянул одеяло с дивана, взял под мышку подушку и постелил себе на балконе. Поворочался немного и заснул.

…Костя толкнул входную дверь, она оказалась открыта. Странно, дверь всегда открывалась легко, но в этот раз Немирович толкал ее с приличным усилием. Он подумал, что там, за дверью, что-то стоит и не дает войти в квартиру Алены. Когда Костя наконец-то справился с дверью, он увидел перед собой Марию Федоровну. Она была в ситцевом домашнем халате, только почему-то на голове у нее небрежно пристроилась текстильная кепка. Выглядело нелепо. Мария Федоровна уперла обе руки в бока и, наклонив голову, прямо с порога спросила:

– Что, Немирович, не догадываешься, почему тебя не хотят сюда пускать?

– Почему? – недоумевал Костя.

– Потому что детей обманывать нельзя!

– Каких детей?

– Вот этих. – Женщина отошла в сторону, и капитан увидел за ней Диму Казакова, которого за руку держал Лапшин.

Костю будто ударило током. Он вздрогнул, и рука потянулась за пистолетом, но вместо оружия в кобуре оказалась сандалия.

– Ха-ха-ха! – громко смеялся Лапшин. – Мария, мы пошли. Кепку потом вернешь. Она мне нужна.

Лапшин потащил за собой Диму и исчез на кухне. Костя оттолкнул Марию Федоровну и, забежав на кухню, увидел перед собой улицу. Незнакомую улицу. С разбитой дорогой, кривыми кустами по обочинам и покосившимися деревянными столбами. Ни Лапшина, ни мальчика не было. Костя обернулся, Марии Федоровны в коридоре тоже не было, как и самого коридора. Напротив Немировича стоял Регинский и держал в руке ту самую сандалию.

– Что, – скривив лицо, проговорил прокурор, – хотели без меня обойтись? Вот теперь и побегайте. Лови, – Петр Васильевич бросил Константину сандалию. Она вдруг превратилась в черную галку и громко захлопала крыльями.

Костя машинально зажмурился и начал отмахиваться от птицы. Тут он и проснулся. Открыл глаза и на перилах балкона увидел галку. Она, опустив голову, одним глазом рассматривала спящего человека.

– Кыш! – взмахнул Костя рукой.

Галка вспорхнула и скрылась за кронами деревьев. Дурацкий сон ушел вместе с ночью. Приснится же такое.

…Когда Немирович пришел в отдел и поднялся на этаж, его встретил Ильин.

– Костя, зайди, – сказал он.

Капитан зашел в приемную начальника и поздоровался с Инной Васильевной. Секретарь колдовала с горячим чайником.

– Глаза у вас голодные, – в своей безапелляционной манере сказала Немировичу женщина.

– Проспал, – оправдался Костя.

– Сейчас бутерброды приготовлю. Два хватит?

– А можно три?

– Заходите. Принесу. – Секретарь, сжав губы, покачала головой.

Ильин, сложив руки за спиной, смотрел в открытое окно. По своему обыкновению, он был хмур и молчалив. Утренний ветерок залетал в окно кабинета и лениво подергивал густую шевелюру Николая Ивановича.

– Капитан, – не поворачивая головы в сторону Константина, сказал Ильин, – ты уверен, что притащить сюда мальчишку из лагеря – это хорошая идея.

– Как идея, не очень, – ответил Немирович. – Но как способ подтвердить наши подозрения – вполне.

– За голову мальчика отвечаешь ты лично. Вопросы?

Костя понимал озабоченность начальника. Дима Казаков был важным свидетелем. Вытаскивать его на свет раньше времени – рискованное решение. Еще было время отмотать все назад, но Немирович решил не останавливаться.

– Нужен неприметный транспорт, – сказал Костя. – Другого способа провести опознание я не вижу. Лапшин все время передвигается на «Волге». Транспорт – это единственное укрытие.

– Я решу, – сухо ответил Ильин и посмотрел на часы. – Скоро пацана привезет Мантуленко. Он мать его с собой взял. Посади их в актовый зал, и чтобы ни шагу оттуда. Повторяю, ты отвечаешь головой за мальчика. Еще пожелания есть?

– Три бутерброда, – с совершенно серьезным выражением лица произнес Немирович.

– Какие бутерброды? – искренне удивился начальник.

– Инна Васильевна там делает. Я их заберу? Очень есть хочется.

Ильин скупо улыбнулся.

– Бесхозный мужик – это как медведь-шатун. Не знаешь, на какие подвиги его потянет, – сказал он. – Садись. Скажу Инне, чтобы здесь тебя накормила.

Очень скоро Сан Саныч привез Диму и его маму в отдел. Как и приказал Ильин, их посадили в актовом зале. Костя объяснил ситуацию и просил никуда не выходить. Оперативники стали ждать удобного момента. Как-то надо было показать Диме Лапшина.

– Ты сможешь его узнать? – спрашивал мальчика Немирович. – Он может быть совсем по-другому одет. И близко к нему мы тебя не подведем. Сможешь?

– Попробую, – неуверенно ответил Дима.

– Ты не бойся. Мы всегда рядом, – успокаивал мальчишку Костя. – Только делайте с мамой все, как я сказал. – Немирович посмотрел на маму мальчика и следующую фразу адресовал ей: – Все очень и очень серьезно. Вас никто не должен видеть.

– А надолго мы здесь? – недовольно спросила женщина.

– Сказать не могу. Как появится возможность, проведем опознание – и опять в лагерь. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – после глубокого вздоха недовольно ответила мамаша.

Прокурор Регинский, как назло, никуда не собирался выезжать. Лапшин тоже, по докладу оперативников, сидел в прокуратуре. Костя со своими операми ждал.

Время было около десяти, когда раздался телефонный звонок. Немирович снял трубку. Звонила Надя. Она говорила шепотом.

– Здесь что-то происходит, – шептала девушка. – Лапшин в кабинете Петра Васильевича. Они ругаются.

– Ты что-нибудь слышишь?

– Нет. Только громкие голоса. Больше говорить не могу. – Надя положила трубку.

– Что, – взволнованно спросил Витя Бауэр. Он понял, что звонила Надежда.

– У нас новая вводная, – пояснил Костя. – Лапшин в кабинете у прокурора. Они ругаются. О чем, Надя не слышит. Что-то там происходит.

– На Толика совсем не похоже, – сказал Сан Саныч. – Он всегда перед Каракулем пресмыкался.

– Витя, несись в прокуратуру, – принял решение Немирович. – Садись рядом с Надей и любезничай. Легенда такая: у тебя сегодня выходной и ты решил зайти к своей девушке. Постарайся выяснить, что там происходит. Мы на связи.

Минут пять хватило Бауэру, чтобы оказаться в приемной. Надя округлила глаза. Это появление было неожиданным. Витя приложил палец к губам. Тихо, показал он жестом, сейчас все объясню. Но не успел. Распахнулась дверь, и из кабинета прокурора вылетел покрасневший Лапшин с громкой фразой: «Тогда я беру больничный!» Водитель лоб в лоб столкнулся с Бауэром. Ни тот ни другой мужчина не хотели уступать друг другу дорогу. Бауэр быстро смекнул – заулыбался и, хлопнув по плечу Лапшина, воскликнул:

– Ты чего, Толя?! Обижают тебя здесь?

– Не твое дело! – грубо ответил Лапшин и, отодвинув в сторону Виктора, вылетел из приемной.

Первое, что пришло в голову Виктору, так это последовать за Лапшиным. Но он вспомнил, что на улице подозреваемого встретят опера из области. Нет смысла нагнетать обстановку. Витя подошел к телефону и набрал номер отдела милиции.

– Похоже, Лапшин просил отгулы или отпуск, – сказал Витя взявшему трубку Немировичу. – Наверное, Регинский не отпускал, поэтому и ругались.

Не успел Бауэр договорить, как из своего кабинета вышел злющий Петр Васильевич. Он бросил испепеляющий взгляд на Виктора.

– Ты чего здесь забыл? – прорычал Регинский.

– У меня отгул. Зашел Надю навестить, – оправдался Бауэр.

– Навестил? Трубку положи и иди отсюда.

Витя послушно положил трубку на телефонный аппарат и, махнув Надежде рукой, пошел к выходу.

– Надежда, – сказал Регинский, не дожидаясь, пока Виктор выйдет. – Свяжись с кадрами. Пусть подготовят приказ на увольнение Лапшина. Мне такой работник не нужен.

– Хорошо, Петр Васильевич, – ответила Надя и бросила взгляд на Виктора.

– Ты еще здесь? – громко рявкнул Регинский, обернувшись на стоящего за спиной оперативника.

Бауэр толкнул плечом дверь и через миг испарился. Витя не успел завести свой мотоцикл, как к нему подбежала Надежда.

– Успела, – запыхавшись, пролепетала девушка. – Я тебе главного не сказала. Я узнала у девчонок: Лапшин брал отпуск на несколько дней в апреле. Как раз когда его Шура уехала. В заявлении написал по семейным обстоятельствам. Сказал, маму надо навестить. Заболела она.

– Вот спасибо тебе, Надюха. – Бауэр крепко прижал к себе Надю, так крепко, что она даже крякнула от такого объятия.

– Отпусти, дурачок! Видят же все!

– Пусть видят! Пусть знают, что ты моя девушка, и губы не раскатывают.

– Ой! Ой! Собственник, – кокетливо поправляя блузку, сказала Надя. – Поезжай уже, горе мое. Вечером увидимся.

Уже перевалило за полдень, а мама с Димой продолжали сидеть в актовом зале отдела милиции.

– Нет, они над нами издеваются, – ворчала мама. – Ты есть хочешь? – спросила она мальчика.

– Не-а! – ответил Дима. – Я гулять хочу. У нас сегодня футбол с пятым отрядом. Наверное, не успею вернуться, – с сожалением добавил мальчишка.

Со скрипом отворилась дверь зала, и вошел Николай Иванович. Он встал в проходе и, выдержав небольшую паузу, сказал:

– Елена Михайловна, собирайте мальчика. Опознания не будет. Поедете в пионерлагерь сейчас.

– А чего это не будет? – возмутилась женщина. – Прождали тут полдня, и нате вам, здрасте!

Ильин не стал объяснять женщине причины такого поворота дела. А причина тут была в том, что, после того как Лапшин вышел от прокурора, он просто пропал. Как он выходил из здания, никто не видел. И куда он делся, тоже никто не знал. «Волга» осталась стоять у входа в прокуратуру. Дома Лапшин тоже не появился. Это было ЧП. Преступник, предположительно убивший пять человек, растворился в городе. На что он мог пойти, что натворить?

Мантуленко забрал Диму и его маму и повез их в лагерь. А в кабинете Ильина собрались все участники операции. Последней приехала Любовь Ивановна.

– Как же так, Сергей, – строго спросила оперативника следователь. – Куда он мог испариться?

– Здание прокуратуры старое. Там четыре выхода. К тому же внутренний дворик. Его мы не могли контролировать.

– Почему?

– Это физически невозможно. Там маленькая площадь и все как на ладони. Кстати, там есть помещения с окнами. Они выходят к городскому парку. Мог там уйти. Через окно.

– И это вы тоже не могли контролировать? – недовольно спросила Баринова.

– Да. Не могли. У меня всего четыре человека. Мы перекрывали основной и запасной выходы.

– Любовь Ивановна, – вмешался в разговор Немирович, – никто не мог предположить такого поведения Лапшина. Это не их вина.

– А вы не задумывались, Константин, почему так повел себя Лапшин? – пошла в наступление на Немировича «монашка». – Что его спугнуло? Кто-нибудь анализировал это?

Баринова прощупала взглядом каждого сидящего в кабинете. На мгновение воцарилась тишина.

– Он нас срисовал, – вдруг спокойно сказал один из оперов, невысокого роста коренастый парень. Звали его Степан.

– Рассказывай, Степа, – сказал Николай Иванович.

Степан, не поднимая головы, кашлянул пару раз и сказал:

– Он нас расшифровал сегодня утром.

– Откуда такая уверенность? – спросил Костя.

– Это точно, – подтвердил Степан. – Объект вышел утром из подъезда. Мы еще не сменились. Было без двадцати шесть. Он обошел свою «Волгу» и потом резко так повернул голову в нашу сторону. Во дворе, как назло, ни души. Один дворник метет, старикашка. Лапшин к нему подошел и начал с ним говорить. Недолго говорил. Потом ушел в подъезд. А старикашка остановился и давай нас разглядывать. Мы снялись и уехали.

– Как же так? – с досадой произнес Немирович. – Почему сразу не доложили?

– Не было уверенности, – ответил Степан. – Да и как он мог понять? Стояли мы далеко. Лица наши он разглядеть не мог. На чем прокололись, не пойму.

– А при чем тут ваши лица? – спросил Костя.

В разговор вступил Сергей. Он рассказал, как вчера, выходя из отделения, они прошли мимо Лапшина. Но в таком ракурсе, как это было, вряд ли водитель прокурора смог запомнить их лица. Но если даже увидел, то разглядеть издалека, да еще в салоне автомобиля, невозможно.

Константин подошел к столу Ильина и спросил начальника, указывая на телефон:

– Можно?

– Да.

Костя снял трубку и набрал номер телефона дежурного по отделу.

– Это Немирович, – сказал в трубку Костя. – Кто вчера дежурил до вечера? Понятно.

Капитан положил трубку и обратился к Николаю Ивановичу:

– Надо срочно вызывать Стеценко.

Старшина вошел в кабинет начальника, боязливо озираясь. Он рассказал о вчерашнем разговоре с Анатолием на крыльце отделения.

– И куда он потом пошел? – спросил Ильин.

– Сказал, в туалет.

– Ты уверен?

– Нет. Я докурил и вернулся на пост. Толик минут через пять вышел на улицу. И все.

Все присутствующие поняли, что Лапшин вполне мог пройти во внутренний двор отдела и увидеть там автомобили опергруппы. Становилось понятно, почему Анатолий обратил внимание на «Москвич», стоящий далеко от его дома. Вот в чем была причина такого поведения водителя.

– Где Саенко? – спросила Баринова.

– У нас в кабинете. Она с Волковым, – ответил Немирович.

– Хорошо. Значит, до нее он не доберется. Подаю в розыск. Надо перекрыть все пути. Сережа, отвезите меня в прокуратуру. Николай, поставьте в известность Регинского. Уже нет смысла партизанить. Что делать, вы знаете. Я у себя.

Лапшин словно провалился сквозь землю. Последним, кто его видел, так это завхоз прокуратуры Синицын. Мужчина рассказал, что водителя он встретил в коридоре первого этажа. На вопрос: «Что с тобой?» – Анатолий ответил: «Заболел» – и вышел во внутренний двор. Там, в одном из подсобных помещений, оказалось открыто окно и выставлена решетка. Сомнений не оставалось, Лапшин отсюда проник на территорию парка. А вот куда он пошел дальше, установить не удалось.

Во все возможные места, где мог бы появиться преступник, были отправлены люди. Наступил вечер, но Лапшина так и не нашли. Он напомнил о себе уже ближе к полуночи. В отдел милиции поступил звонок из пионерского лагеря. Того самого, где находился Дима Казаков. Звонил директор. Он был в панике. Дима пропал. Определили это сразу после десяти, когда укладывали ребят спать. Поискали на территории – нет. В соседней деревне тоже. После этого сообщили в милицию. Оставалась надежда, что мальчик решил вернуться домой. Но дома его тоже не оказалось.

А после полуночи Немировичу позвонил дежурный.

– Товарищ капитан, – говорил дежурный в трубку, – тут паренек стоит около меня. Вас спрашивает.

– Что ему надо?

– Говорит, письмо для вас. Мне не отдает.

Костя бросил трубку и пулей слетел вниз. Он взял из рук парня конверт. Вытащил оттуда свернутый вдвое листок, вырванный из тетрадки, и прочитал: «Пацан у меня. Искать бесполезно. Ты нашел убийцу, так посади его. Потаскух убивал Глухой. Сделай так, чтобы он за это ответил, и пацан останется жив. Не бери грех на душу. Я слежу за тобой».

– Кто тебе это дал? – спросил паренька Костя.

– Дядька.

– Какой дядька? Где?

– Около поселка строителей. Я с дачи ехал на велике. Он меня тормознул. Здоровый такой. Как горилла. Дал трешку и сказал передать это письмо капитану Немировичу. Лично в руки передать.

– Так ты же мог не передать, – сказал Костя. – Трешку взять и выбросить письмо по дороге.

– Нет! – замотал головой паренек. – Он сказал, если не передам, найдет меня и на березе повесит. Он страшный. Лучше передать. Вы, товарищ милиционер, ему скажите, что я все как надо сделал.

– Передам.

Вся картина стала понятна. Лапшин каким-то образом узнал про Диму. Как он это сделал? Неужели опять утечка из отдела? Но от кого? Пока всем уголовным розыском охраняли Марину Саенко, Лапшин зашел с другой стороны. Он не дурак, он сильный противник. Немирович думал, что зверь уже в ловушке, а он взял и выскользнул. Кто? Кто мог навести Лапшина на мальчишку? Кто?

Хотя сейчас не это главное. Главное – срочно найти место, где Анатолий прячет Диму. Действовать надо быстро. Завтра здесь будет стая начальников. Это может спугнуть Лапшина. Тогда жизнь мальчика в большой опасности.

Костя сидел за своим столом и размышлял. Нет, это не паника. Лапшин не боится. Он чувствует себя чемпионом. Он выиграл у Бариновой, и теперь ему нет равных. Толя играет жизнью мальчишки как пластиковым шариком. Это его преимущество, но это и его слабое место. Сейчас он сделал ход. Ход сильный. И думает, что Немирович связан по рукам и ногам. Отчасти это так. Но только отчасти. Костя размышлял и не заметил, как вокруг него собрался весь отдел.

– Он жил не в вакууме, – вслух произнес Немирович. – Не верю!

– Ты о чем, – наклонившись к Косте, спросил Ильин.

– Не верю, что никто не знает, где может прятать Диму этот гад!

Капитан открыл ящик стола и достал схему. Склонившись над ней, Костя еще какое-то время молча смотрел на нее бегающими глазами. Потом поднял взгляд на Бауэра.

– Поехали, Витя!

– Куда? Куда ты собрался? – возмущенно задал вопрос Ильин. – А посвятить начальника в свои планы не хотел бы, Станиславский?!

Немирович начертил пальцами в воздухе какую-то странную фигуру и ответил:

– Николай Иванович, я скоро вернусь. Терпение. Счет идет на минуты.

Костя вытолкнул впереди себя Бауэра и закрыл за собой дверь, оставив коллег в полном неведении.

CZ резал фарой темные переулки заснувшего города. Немирович с Виктором неслись к южной окраине. Там в частном секторе жил Щепкин. Костя помнил, как на допросе Клешня что-то упорно скрывал. Тогда капитан проявил снисходительность и не позволил Сан Санычу закрыть бывшего уголовника в камеру. Оставалось только разговорить Василия. Надежда была.

Покосившийся дом скрывался под кроной огромного раскидистого дуба. Сквозь ставни пробивался еле заметный луч света. Дома кто-то есть.

– Клешня там, – сказал Витя. – Он один живет.

Костя дернул калитку. Закрыто. Из глубины двора раздался звонкий лай собаки. Собака заливалась, иногда похрюкивая от злости и бешеного желания защитить дом и хозяина. Дверь маленькой веранды распахнулась с «нафталиновым» скрипом, и оперативники услышали голос Щепкина:

– Кого там хрен принес?

– Поговорить надо, Василий, – ответил из темноты Костя.

– А ты кто такой?

– Капитан Немирович. Из розыска. Помнишь меня?

Щепкин спустился с крыльца и подошел к калитке. Он узнал Константина, но открывать не спешил.

– Чего тебе, начальник? Поздновато уже для бесед.

– Помощь твоя нужна.

– Я хренею, – громко захохотал Василий. – Легавым помощь урки понадобилась. Че, хату вскрыть надо?

– Найти хату надо. – Костя не поддавался на провокации Клешни. – В дом пустишь? Или так и будем через забор разговаривать?

– Заходите, гости дорогие. – Василий отворил калитку и пошел впереди. Собака продолжала заливаться лаем. – Заткнись, Чапа! – крикнул хозяин.

Пес заскулил и побрел в будку.

– Вот это тихоня! – воскликнул Щепкин, выслушав рассказ Немировича про «подвиги» Лапшина. – Решил всем бабам отомстить разом.

– Василий, у нас время идет на минуты, – прервал возмущения Клешни Костя. – Пацан ни в чем не виноват. Лапшин может его убить. Ты же понимаешь, терять ему нечего. Где Лапшин может держать мальчишку?

Щепкин встал из-за стола, взял с плиты чайник и стал пить прямо из горлышка. Пил долго, не спеша. Потом поставил чайник на стол перед собой и несколько раз звякнул крышкой.

– Че-то мне мальца жалко. Старею.

– Так пока не состарился совсем, помоги.

– Где-то, мне кажется, в апреле… Да, в апреле это было, – начал тихо говорить Василий. – Я решил тряхнуть стариной. В буру поиграть. Кислая жизнь надоела. Пошел к корешам. Пошуршал колодой. Проигрался. Расплатиться не хватило. В долг никогда не беру. Но тут выхода не было. Думаю, возьму халтуру, заработаю. Я же теперь честный гражданин. Хаты обносить не пойду. Беня, ему я заторчал, дал неделю. Это нормально, я же не баклан какой-то левый. Но мулька не в этом. Когда я решил свалить, пришел Глухой. Очканул, когда меня увидел. Признаюсь, у меня тоже очко сыграло. Я же тогда не знал, что легавый тут почти каждый день карты мечет. Зыркнули друг на друга и разошлись. А через пару дней приходит ко мне в цех Ляпа.

– Кто такой Ляпа? – тут же задал вопрос Костя.

– Ну Лапшин. Погоняло я ему приклеил – Ляпа. Пришел Ляпа и говорит: «Могу денег дать. Ты же Бене должен?» У меня зенки по полтиннику. Этот пассажир мне деньги предлагает. Совсем мир перевернулся. Я его хотел пинками гнать, а потом думаю, он мне всю халтуру засветит. Ляпа с директором автобазы Сидорчуком вась-вась. Короче, долго бакланю. Ляпа сказал, надо тиснуть манекен в универмаге. Бабу такую пластмассовую. Он с живой-то не может. Кран сломан, – Клешня ехидно захихикал. – Рассказал Толян, где их сложили. За это заплатил. Про долг мой – это меня точно Глухой вломил. Манекен бабский я Толяну вытащил. В багажник бросил. Деньги получил. Попросил подвезти меня. Поехали. Смотрю, он у базара остановился. Там рыгаловка прямо на углу. Толян говорит, сейчас приду. Из рыгаловки Глухого выводит. Глухой в лабуды. Слюни по асфальту. На заднее сиденье его бросил, и поехали дальше. Только он, сука, не домой меня везет, а в сторону нефтебазы повернул. Я кататься с Ляпой не подписывался. Тут еще этот на заднем сиденье смердит. Вышел я прямо на повороте к гаражам. Перешел через дамбу, попутку поймал и доехал. Я к чему это все, есть у Толяна какая-то нычка на нефтебазе. И скорее всего, в гаражах. Глухого трясите, пусть вспоминает. Вдруг повезет. Может, он еще не все мозги пропил.

Время уже перевалило за час ночи.

– Знаешь, где Регинский живет? – спросил Костя Бауэра.

– Константин Сергеевич, вы время видели? Это бесполезно.

– Я вопрос задал.

– Знаю.

– Поехали.

Прокурор, конечно же, уже спал. Но без него к Глущенко не пробиться. Поэтому Немирович даже не стал пробовать искать обходные пути.

– Немирович, ты совсем берегов не видишь? – с налитыми кровью от злости глазами шипел Регинский.

– На том свете выспимся, Петр Васильевич, – очень спокойно ответил Костя. – Надо срочно поговорить с Глущенко. Лапшин взял заложника. Диму Казакова… – Немирович не успел договорить.

– Мать… – Регинский заорал трехэтажным матом. Запас слов был настолько мощным, что Костя на мгновение опешил. – Я сейчас!

Прокурор, теряя по дороге тапочки, убежал. Появился буквально через пару минут.

– Поехали, – скомандовал Петр Васильевич и, отодвинув Немировича, выскочил на лестничную клетку.

– Петр Васильевич, на чем мы поедем? – закричал вдогонку Костя. – Мы на мотоцикле.

– Ах ты, сука… – И опять целый вагон брани обрушился на Константина.

Случись бы такое в обычной обстановке, окружающие сказали бы, что видели на ночных улицах города циркачей. Витя сидел почти на бензобаке своего CZ, посередине, обхватив Витьку за талию, ехал Регинский, а Костя прицепился последним. Он еле-еле удерживал себя на краешке сиденья, иногда на кочках сваливаясь на заднее крыло. Слава богу, доехали.

Сонный Валентин никак не мог понять, что происходит.

– Вспоминай, Валя, вспоминай, – уговаривал арестанта Немирович.

– Костя, как ты себе это представляешь? – мямлил Глущенко. – Я жизнь-то свою за последние пару лет не помню.

– Нефтебаза, улица с гаражами, – пытался натолкнуть Валентина на воспоминания Немирович. – Хоть что-то вспомни, Валя.

Глущенко уперся лбом в шершавую стену и зажмурился. В камере установилась тишина.

– Глущенко, – бесцеремонно нарушил тишину Регинский, – не вспомнишь, я тебя расстреляю! Я тебя под вышку подведу. Соучастником пойдешь у Лапшина.

– Да не давите вы так, – почти скулил Валентин. – Дайте сосредоточиться.

Глущенко сел на табурет, уперся взглядом в серую стену и застыл, что-то очень тихо бормоча. Регинский не находил себе места. Он курсировал от стены к стене и издавал какие-то скрипящие звуки. Потом резко остановился и наклонился к Немировичу.

– Я ведь когда у больницы вышел, этот немой, ну ты помнишь его, дворник, он прямо мне навстречу шел. Видать, увидел Лапшина и узнал. Вспоминай, сука! – крикнул Регинский прямо в ухо Глущенко.

Валентин испуганно отпрянул и чуть не упал с табуретки. Костя ощутил себя между двух стихий.

– Там дорога была, – вдруг заговорил Глущенко. Регинский с этими словами застыл как бронзовый памятник. – Мы до оврага доехали. Да! – уже увереннее сказал Валентин. – Да! Овраг. Он еще сказал как-то странно. Что-то такое: «Вот и на месте. Ручник надо подтянуть. Давай-ка, родная, вот так постой. Кузьмич уже не приедет. А то вместе с Валькой уйдет ласточка в овраг». Что-то такое он говорил… там ворота были. Я ворота видел. Как в гараже ворота. И замок большой.

– Молодец, Валя! – хлопнул по плечу Валентина Костя. – Еще что-нибудь помнишь? Людей каких-то, разговоры?

– Нет, – мотал головой Валентин. – Больше ничего. Как в тумане все.

– И на том спасибо, – поблагодарил Глущенко Костя. – Скоро ты отсюда выйдешь. Правда, Петр Васильевич?

Регинский строго взглянул прямо в лицо Глущенко так, что тот даже втянул шею.

– Как же я хочу тебя посадить, сучонок, – сказал сквозь зубы прокурор. – Скажи спасибо Немировичу… Пошли, капитан!

Ильин собрал всех, кто носил милицейские погоны. В отделе милиции остался только дежурный. Группа собралась около того поворота, про который говорил Щепкин.

– Тут фокус такой, – говорил Ильин, – здесь четыре улицы с гаражами и все выходят к оврагу. Какая нам нужна? Хоть какие-то наметки есть, а, Немирович?

– Нет, – ответил Костя. – Я так понимаю, что рядом должен быть гараж или какое-то строение, принадлежащее Кузьмичу. Сарай, дом, что-то такое.

– Да?! И у кого бы среди ночи спросить про этого Кузьмича? – с иронией заметил Ильин. – Участковый! – выкрикнул Николай Иванович.

Из толпы служивых вышел молодой долговязый лейтенант.

– Я! – сказал он.

– Вижу, что ты, – нахмурив брови, отреагировал Ильин. – Твой участок. Кто здесь Кузьмич? Кузьмича хоть одного знаешь?

– Нет, – пожал плечами лейтенант. – Я всего три месяца на этом участке.

– А-а, точно, – вспомнил начальник. – До тебя тут кто был?

– Суботин.

– Точно, Павел Фомич. А где он? Где его носит?

– Так в больнице Фомич, – кто-то выкрикнул из толпы. – С давлением положили.

– Ильин, – тут же вмешался Регинский, – какая больница? Тащите его сюда. У нас ЧП, а он болеет.

– Волков, бери «буханку» и вези сюда Суботина, – распорядился Николай Иванович.

– Что мы застыли? – опять заголосил Регинский. – Николай, дели всех на группы, и пошли обнюхивать каждый угол. Если пацана не найдете, всех пересажаю!

Светало в этом летнем месяце очень рано. Уже в три часа из-за Волги стало пробиваться утро. Костя шел со своей группой. Вел всех Бауэр, он хорошо знал этот район города, вырос здесь. Жилые дома закончились, и перед милиционерами возникла пустынная дорога, ухабистая и пыльная. Наклонившиеся деревянные столбы что-то напомнили Немировичу. Он остановился, огляделся и вдруг сказал:

– Это здесь. Это точно здесь.

– Почему, – не без удивления спросил Виктор.

– Я уже видел эту дорогу. Там! – Костя указал рукой в ту сторону, где дорога уходила вниз и виднелись крыши гаражей. – Идем.

Немирович вспомнил, что видел точно такую же улицу сегодня во сне. Да, да. Это была она. Не может быть? Оказывается, может. Неужели сон в руку?

Очень скоро группа уперлась в глубокий овраг. Рядом стояло несколько гаражей с большими амбарными замками на воротах. Подергали все, они были закрыты. Костя огляделся. Его внимание привлекло то, что хорошо смазанным был лишь один замок, на крайнем к оврагу гараже. Капитан прислонил ухо к воротам. Тихо. Похоже на то, что внутри никого нет.

Тишину прервал рокот двигателя «буханки». Подпрыгивая на ухабах, она двигалась в сторону группы Немировича. Подъехав, остановилась, подняв вокруг себя облако песчаной пыли. Из салона выскочил Волков, а вслед за ним и Фомич. Суботин был явно не в форме. Бледный, осунувшийся, с большими темными кругами под глазами. Волков поддержал участкового, помог ему спуститься на дорогу.

– Привет сыщикам, – слабым голосом сказал Суботин.

– Ты уж прости, Павел Фомич, – извинился Немирович. – Сам видишь, какая ситуевина. Без тебя никак.

– Я знал, что ты, капитан, его найдешь, – положив руку на плечо Косте, сказал Суботин.

– Рано. Пока не нашел.

– Никуда он теперь не денется. Мне Славка все рассказал. Значит, так, Кузьмич – это Воронов Иван. Местный Кулибин. Вот его мастерская, – Суботин указал на деревянные ворота гаража, как раз напротив тех, где висел смазанный замок. – Но дело в том, что он скончался зимой. Похоронили Ивана Кузьмича.

– А это чей гараж? – указал Костя на гараж напротив. – Не знаешь?

– Не знаю. Здесь вообще все это самострой. Никаких документов на эти строения нет. Про Кузьмича знаю, потому что у него лично одну штуку ремонтировал. Сюда за ней и приезжал. А чьи это гаражи вокруг, сказать не могу. Ты уж прости старика, Константин Сергеевич.

– Да что ты, Фомич, и на том спасибо. Теперь понятно, где нычка Лапшина. Вот здесь, – Костя указал на крайний к оврагу гараж.

– Надо вскрывать, – предложил Бауэр.

С замком провозились долго. Справиться с ним смог только водитель «буханки». Внутри было темно и очень душно. Костя нащупал выключатель. Когда загорелся свет, оперативники увидели очень хорошо оборудованную мастерскую. Владелец явно был педантом. На прибитых к стене полках аккуратно разложены инструменты. На верстаке и рабочем столе идеальный порядок. Ни стружечки, ни пылинки.

Первым делом обыскали все помещение.

– Вот он, ноль, – услышал Костя реплику Бауэра.

Витя держал в руке автомобильный номер. Начинался этот номер на ноль.

– Его-то Лапшин и вешал на «Волгу», – сделал вывод Немирович.

Следов мальчика в гараже не нашли. Пусто.

– Пустышка, – сказал Бауэр. – Нет здесь Димки.

– Дима! Дима! – громко крикнул Немирович.

Ответа нет. Видимо, все было зря. Опять обыграл оперативников Лапшин. Немирович оставил на всякий случай в гараже Виктора и еще одного милиционера, а сам собрался к Ильину доложить о неудаче. Он уже шагнул одной ногой за порог, как вдруг Косте показалось что-то висящее на стене очень знакомым. Немирович вернулся назад. Вот же черт! На стене висела та самая кепка, которую капитан видел на голове Марии Федоровны. Да, да, во сне. Именно та кепка.

– Чертовщина какая-то, – произнес вслух Немирович.

– Вы чего, Константин Сергеевич? – не понимая, что происходит, спросил Витя.

– Кепка.

Бауэр потянулся и снял кепку с крючка. Повертел ее в руках.

– Обычная кепка, летняя. Что вас удивило?

Но Костя смотрел совсем не на кепку, он смотрел на крючок, на котором она висела. Это был вовсе не крючок, а кольцо, изготовленное из арматуры. Кольцо как-то неестественно торчало из стены. Костя потянулся и, взявшись за кольцо, дернул. Кольцо чуть поддалось. Тогда Немирович дернул изо всех сил. Кольцо выскочило из стены, а за ним потянулся трос. Что-то заскрипело под верстаком. Бауэр открыл металлические дверки верстака и охнул. Там, внутри, был хорошо замаскированный люк. Когда Костя потянул за трос, люк приоткрылся. Под ним была лестница. Тайник или, как выразился Клешня, нычка.

Первым по деревянной добротной лестнице спустился Витя. Подсветил фонариком. Внизу колодца опять дверь, обитая железом, и навесной замок. Снова позвали сержанта, водителя «буханки». Мужчина долго копался в тусклом свете карманного фонарика, но все же одолел железяку. Отрыли дверь. Каморка с бетонным полом. Холодная и сырая. На потолке тусклая лампочка. Слева шкаф, а за шкафом кровать с панцирной сеткой.

– Димка, – крикнул Бауэр, разглядев в самом углу на кровати свернувшегося калачиком под старым ватным одеялом мальчишку. – Ты живой, живой?!

Дима молчал. Его огромные чернявые глаза были полны страха. Он дрожал и судорожно перекидывал непонимающий взгляд то на Витю, то на сержанта, то на Немировича. Виктор откинул одеяло и увидел, что ноги мальчика крепко связаны веревкой и конец веревки привязан к спинке кровати. Бауэр не без труда развязал веревку.

– Дима, ты в порядке? – спросил Костя. – Ты можешь говорить?

Говорить мальчик не мог. Он настолько был напуган, что вместо связной речи вылетали обрывки фраз.

– Я… нет… дяди… я не скажу… нет.

– Витя, срочно его в больницу, – скомандовал Немирович.

Только когда Диму вытащили на свет, он громко заплакал и стал звать маму. Это был хороший знак.

Главное уже сделано – Дима найден. И теперь дело за врачами. Детская психика пластична, так что Немирович не сомневался, что через несколько дней с пацаном все будет в порядке. Оставалась одна задача – найти Лапшина. Решили так: вся группа возвращается в отдел, а около гаража, в засаде, остаются областные опера. Должен же Лапшин вернуться к заложнику. Водрузили замок на место, рассредоточились по укромным местам и стали ждать.

Время шло, а результатов не было. Полдень – ничего, два часа дня – тишина. В три часа сменили засаду. Лапшин не появился.

– Он должен прийти, – размышляла вслух Баринова. – Должен. Он не может оставить ребенка надолго.

– Ты, Люба, рассуждаешь как женщина, – возразил Регинский. – А он маньяк. Убийца. Ему наплевать. Скорее всего, он видел нас. Мы устроили там фестиваль молодежи и студентов. Не вернется. Закопался, сволочь.

– Вернется, – настаивала на своем Баринова.

Любовь Ивановна оказалась права. Уже спустились сумерки. На пустынной улице, ведущей к гаражу, появилась крупная фигура мужчины. Это был Лапшин. Он шел тихо, то и дело оглядываясь. Подойдя к гаражу, немного постоял. Прислушивался. Потом звякнул ключами, сбросил с ворот замок и отворил дверь. Войти внутрь Лапшин не успел. Скрутили быстро и тихо. Лишь звериный рев раздался на всю округу.

* * *

Перед Бариновой сидел не тот плюшевый здоровяк, которым всегда казался Анатолий Лапшин. Это был крупный злобный зверь с кошачьим прищуром. Теперь он не скрывал своей настоящей сущности. Теперь можно было быть самим собой. Любовь Ивановна профессионально скрывала свои эмоции. Было непросто, но «монашка» с этим справилась блестяще. Она положила на стол чистый бланк протокола допроса, заполнила первые строки и, подняв глаза на Лапшина, коротко спросила:

– Анатолий, зачем?

Лапшин испугался пронзительного взгляда следователя и отвернулся. Он не проронил ни слова. Так продолжалось несколько дней. До тех пор, пока Баринова не заговорила о Шуре, жене Лапшина. Вернее, бывшей жене. Прежде Любовь Ивановна выложила на стол несколько фото.

– Вы тут никого не узнаете? – спросила она. – Приглядитесь внимательно.

Лапшин нехотя повернул голову и посмотрел на фотографии. Его лицо скривилось в дьявольской улыбке, и щеки загорелись румянцем. Да, он узнал эту картину. Он же сам это сотворил. На фотографиях было изуродованное до неузнаваемости тело женщины. Лежало оно в телефонной будке. Опознать несчастную по лицу было невозможно. Но Лапшин опознал. Это была его Шура. Баринова ужаснулась. Вид растерзанного тела, видимо, доставлял Лапшину удовольствие. Это даже не зверь. Зверь убивает ради того, чтобы выжить, а этот – ради того, чтобы насладиться своей властью над тем, кто слабее.

Любовь Ивановна с трудом взяла себя в руки.

– За что вы убили ее?

Лапшин продолжал смотреть на фотографии и улыбаться.

– Вы слышите меня? – еще раз спросила следователь.

– Она свое получила, – шепотом произнес Лапшин. – Она хотела меня бросить. Вот и бросила. Потаскуха, проститутка. Я ее не устраивал. А теперь тебя все устраивает? – этот вопрос Анатолий задал, наклонившись над одной из фотографий. – Все?

– Она вам изменяла?

– Она меня унизила, – ответил Лапшин и поднял свои обезумевшие глаза на следователя. – Я не хочу, чтобы меня допрашивала ты. Мужика зови. Пусть Бычков меня допрашивает.

…Не один день прошел, прежде чем Бариновой удалось найти (если здесь уместно такое выражение) общий язык с Лапшиным. Сказался опыт. Постепенно Анатолий стал «доверять» следователю и признаваться.

Во всем, что с ним произошло, Лапшин винил свою бывшую жену.

– Сначала же жили нормально, – рассказывал Анатолий. – Я любил ее. С детьми не получалось. Мы думали, что это она не может. Что у нее что-то не так. Потом скандалы начались. Шура стала приходить домой поздно. А потом мне мужики рассказали, что видели ее то с одним, то с другим. Я развестись хотел. Позор. Но духу не хватило. Не разговаривали неделями. Выживала она меня из дома. Ничего не скрывала, сука! В командировки стала ездить. Понятно, что она там делала. Ноги раздвигала. А у меня вот тут копилось. – Лапшин гулко стукнул себя в грудь кулаком. – Убить ее хотел. Утопить. Под поезд бросить. Стал за ней следить. Тут она уехала в санаторий. Лечиться. От чего лечиться? Приехала вообще другая. Наглая. Довольная. Я так за ней и ходил. Как-то вечером возвращаюсь домой и вижу Шурку в телефонной будке. Разговаривает с кем-то. Я подкрался. Слышу, с хахалем говорит. Но все бы ничего, но она говорит: «Егорка, я забеременела. Ребенок у нас будет. Я отпуск взяла. Завтра вещи соберу, заеду к сестре в Саратов, а потом к тебе. Как билет возьму, позвоню с вокзала». Беременная она была. Брехучая тварь. Все вы бабы такие. Как между ног зачешется, вас не остановишь.

– Анатолий, вы без философии своей, пожалуйста, – осекла Лапшина Любовь Ивановна.

– Поехал я за ней. Не знаю зачем. Ноги сами несли. Я нож взял. Сам сделал. В мастерской у себя, в гараже. Красивый нож получился. У дома ее сестры целый день прождал. Не зря. Она с сумкой вышла и пошла к остановке. Я за ней. Она вдруг в телефонную будку заходит. Понятно зачем, звонить своему Егору. Я подошел послушать. Она говорит с ним, сюсюкает. Потом про меня так плохо сказала, тварь! – Лапшин взвыл и громко стукнул рукой по столу. – Тварь. Я не сдержался. Вытащил нож – и ей в живот. Дальше не помню. На улицу посмотрел – пусто. А мне так хорошо стало. Такая радость внутри. Легко. И тепло между ног… – Лапшин покраснел и резко замолчал.

Пауза затянулась. Лапшин молчал и изредка подергивал головой.

– Лицо изуродовали, чтобы ее не опознали? – прервала затянувшееся молчание Баринова.

– Да, – кивнул Анатолий. – Сначала от злости стал кромсать, а потом так, чтобы не узнал никто.

– Куда одежду дели? Крови же много было.

– Плащ испачкал. Тут же в канализацию бросил. Ботинки отмыл в луже. До трассы добрался и на попутке домой уехал.

– Остальных женщин за что убили?

– За то же самое. За то, что гуляли направо и налево. За то, что над мужьями своими смеялись. Позорили их.

– Откуда вы знали про этих женщин? Кто вам рассказывал?

– Мужики и рассказывали. Сами. Про первую на автобазе от Обреза услышал.

– Обрез, это Нечипоренко?

– Да. Вечером как-то сидели в подсобке со слесарями. Выпивали они. Я-то не пью. Обрез выпил и начал рассказывать, как его Оля с каким-то вшивым интеллигентом гуляет. И ведь не скрывает этого, коза. Он говорит, убью обоих. Грозился только. Никого бы он не убил. А я смог. На следующий день в гараж заехал. Нож увидел. Вспомнил, как хорошо мне было, когда Шурку зарезал. Вот мысль и пришла Ольгу наказать. Только так, как с Шурой, нельзя. Надо аккуратно и быстро. А чтобы аккуратно и быстро, руку набить надо. С женой прокурора заехали в универмаг. Там я и увидел эти бабские манекены. Самое то. Вспомнил, что Глущенко мне по пьянке рассказал про карточный долг Васьки Щепкина. Он на автобазе слесарем работает. А до этого вором был. По квартирам лазил. Я к нему. Денег предложил. Он мне эту манекену и вытащил. Я несколько дней тренировался. Потом стал за Ольгой следить. Решил: как выйдет от любовника, так и прикончу ее. Всю ночь прождал. Дождался. Она сама подставилась. Темно еще было, вышла от своего любовника и через рощу почесала. Быстро так. Может меня заметила. Около больницы вдруг берет и заходит в телефонную будку. Звонить кому-то собралась. Я дверь открыл, она повернулась, и все. Нож как в масло вошел. Только когда я уходил обратно через рощу, меня этот немой увидел. Но я вида не подал. Шел себе спокойно и шел.

– А когда вы приехали с Регинским в больницу, немой вас узнал, так? – спросила следователь.

– Так. Не должен был. Но я по лицу увидел – заложит. Пришлось и его того. – Лапшин провел большим пальцем по горлу.

– Нож Нечипоренко в квартиру вы подбросили?

– Я. Жалко было. Красивый ножик. На шпагу похож. Но тут случай подходящий. Потом сделал анонимный звонок Регинскому. Дело в шляпе.

– Откуда узнали, что Нечипоренко арестован по подозрению в убийстве?

– От Регинского узнал, – ответил Лапшин и ухмыльнулся. – Он много чего при мне болтал. Самое время было стрелки на Обреза перевести. Тут еще газеты с адресом Глущенко. Все так удачно складывалось. Грех не воспользоваться. Я потом и рубашку ему свою подсунул с кровью. Он же когда синий, ничего не помнит. А рубашки у нас одинаковые были. Только размер разный. Но когда она вся в крови, кто на размер смотреть будет? Я с него рубаху снял и спрятал.

– Светлана Пурлова, жена вашего родственника, на женщину неподобающего поведения была совсем не похожа. Ее-то почему задушили, Лапшин?

– А как с ней надо было поступить? Она Жорку на улицу выгнала. Что, думаешь, просто так? Нет! Я ее в исполкоме с мужиком видел. При галстуке, такой важный. А Светка перед ним глазками моргает, задом вертит. Одна порода. Тогда решил Светку убрать, чтобы Жора нормально пожил. Она ко мне в машину села. Ну я ей мозги запудрил. Завез в посадки и задушил. Это, конечно, сложнее, чем ножом пырнуть, но зато крови нет.

– В таксофон зачем отнесли?

– Я ее сначала там бросил. В лесополосе. А потом выезжать стал и увидел эту будку. Не знаю зачем. Так захотелось. Настроение было хорошее. Да и Светка не сопротивлялась. Я люблю, когда меня слушаются.

– А Короленко вас не послушалась?

– Зинка?

– Да, Зина Короленко, – уточнила Любовь Ивановна.

– Она наглая, подлюка. И глупая. Я удавку в машине забыл. А до нее метров сто было идти. Не возвращаться же. Ломик увидел в углу и отоварил Зинку. Потом за стол ее стал усаживать и рубашку кровью испачкал. Пришлось Валентину подарить. Жалко, новая была. Индийская. Носил бы и носил.

– То есть рубашку вам, Лапшин, жалко, а женщину нет? – Баринова понимала, что зря задала этот вопрос, но сил сдерживать себя оставалось все меньше.

– А что ее жалеть?! Что ее жалеть?! – начал повышать голос Лапшин. – Она Семену рога наставляла у всех на глазах. У нее мозги не в голове, а ниже пояса. Что ее жалеть? Да что я тебе объясняю? Все равно не поймешь. Ты никогда в нашей шкуре не была.

Ах, как же много сейчас Баринова хотела высказать этому извергу. Как хотелось ей вцепиться в его бессовестные глаза. Как не хватало в руке тяжелого предмета, по которому плакала аккуратно стриженная голова Лапшина. Сердце Любови Ивановны громко и часто забилось. Она даже хотела закончить допрос и выйти, но делать этого было нельзя. Такая у нее работа. Такой круг ее общения. Терпеть. Играть роль совершенно нейтрального человека. Более того, надо располагать к себе преступника, убийцу, иначе всех подробностей не узнать.

Баринова достала из сумочки пачку «Опала». Да, давно она не прибегала к этому средству успокоения. Уж несколько месяцев, это точно. Покопалась в сумке – спичек нет. Любовь Ивановна постучала в железную дверь. Открыл конвойный.

– Огонек есть? – спросила следователь.

Сержант молча достал из кармана коробок спичек и дал прикурить. Жадно затянувшись несколько раз, Любовь Ивановна успокоилась и опять присела напротив Лапшина.

– Волнуешься, Любовь Ивановна? – с ехидной улыбкой спросил Лапшин.

– Скрывать не буду, – призналась Баринова. – Как представлю бедную Зину с пробитой головой, так дурно становится.

– Так не представляй.

– Стараюсь. А телефонную трубку зачем ей в руку вложил? Фантазия разыгралась?

– Я когда зашел в эту сторожку, она с кем-то по телефону любезничала. Меня увидела, трубку сразу бросила. Я представил себе Шуру, когда она с хахалем по телефону лобызалась. Вот и решил, пусть будет так.

– Про Аллу Соловьеву могла бы уже не спрашивать, но надо.

– Эта проститутка вообще первой должна была стать, – охотно начал говорить Лапшин.

– Вот как? Сильно мужа обидела?

– А ты как думаешь? День рождения был у Копыловой в прокуратуре. Я-то маленький червячок. Меня туда не приглашали. Но прокурора я в машине ждал. Тут Регинский выходит и говорит, что надо съездить за водкой. Не хватило им. Садится ко мне Соловьев Миша. Поддатый сильно уже. И давай мне рассказывать про свою Аллу. Как она с Курбатовым крутит. Ничего не боится. А Алка – она красивая. Она мне нравилась. Я бы ее не задушил. – Лапшин поморщился и начал с остервенением чесать голову. – Я бы ее не задушил, – повторил он.

Баринова не вмешивалась в его монолог. Она наблюдала за непонятными страданиями душегуба и ждала.

– Я ведь хотел ее отпустить, – продолжал говорить Лапшин. – Зачем она это сделала? Зачем сказала? Дура.

– Что она вам сказала? – не сдержалась Любовь Ивановна и подтолкнула Лапшина.

– Что сказала? – переспросил Анатолий. – Что сказала?

Ноздри у него раздулись, уголки губ приподнялись, как будто он собирался зарычать.

– Она выпивши была. Села ко мне в машину. Юбка короткая, белая. Ногу на ногу положила. И просит отвезти ее к воинской части. Там дома эти, где офицеры живут. Я всю дорогу на ее ноги смотрел. Запах от нее такой приятный. У меня забурлило все внутри. Как в молодости. Как первый раз с девушкой. Я даже почувствовал, что мужская сила просыпается. Мне было так хорошо. Хотелось ехать и ехать. Она говорит: «Останови здесь, между домами. Я приехала». А мне отпускать ее не хочется. Не знаю как, но рука моя на ее коленку опустилась. Кожа такая мягкая, теплая. Она взяла и ноги раздвинула. Приглашает мою руку туда… туда. А сама смотрит так хитро-хитро. Я по ноге поднимаюсь все ближе, под юбку. А она вдруг ноги сильно сдвинула и засмеялась. Смеется и говорит: «А Шура сказала, что ты импотент! А ты мужик нормальный. Ладно, Толик, ты не в моем вкусе. Простоват. Прости». Зачем она это сказала? Зачем? Дура!..

Вышла из машины и в телефонную будку пошла звонить. Я не мог ее упустить. Взял под сиденьем удавку, оглянулся – вокруг никого. Дверь таксофона открыл и задушил ее. Плакал потом. Алку жаль было. Ну зачем она это сказала?

– А вещи из сумочки забрали, чтобы было похоже на ограбление?

– Нет. Я духи искал. Запах ее духов хотел себе оставить.

– Те, что у вас дома нашли, «Пани Валевска»?

– Да. Соловьев говорил, что ей иностранные духи Курбатов подарил. Она и не скрывала. Такая была. Он возмущался, а она говорит, мол, не можешь красивую женщину содержать, терпи. Не хочешь – разводись. Вот такая была.

– Как узнали про Диму Казакова? – продолжала допрос Любовь Ивановна.

– Это про пацана, который меня видел?

– Кто вам о нем рассказал? Регинский опять или кто?

– Нет, прокурор тут ни при чем. Я уже чуял, что этот москвич Немирович на меня глаз положил. Хитрый сучонок! Он в то, что нож под ванной у Обреза оказался, сразу не поверил. Регинский все возмущался. А я-то знал, что опер прав. Я в обувном почувствовал, подозревает он меня. Потом утром «Москвич» областных оперов увидел неподалеку от дома. Тут я все понял. Надо было срочно уходить.

– Почему сразу не скрылись?

– А зачем сразу? Я не один год в прокуратуре работал. Многие вещи понимаю. Если следят, значит, арестовывать еще рано. Да и Регинский был не в курсе. Я же его как книгу читал. Поэтому решил спокойно уехать. Взять отпуск за свой счет и уехать. За несколько дней до этого, как чувствовал, в кассе взаимопомощи три тысячи взял. На год бы мне этих денег хватило, это точно. Вспомнил, что Регинский просил утром заехать в отдел милиции. Он там портфель свой оставил. У Ильина в кабинете. Я раненько приехал. Ильина еще не было. Тут смотрю, стоит «буханка» их оперовская. Случайно подошел к водителю Сашке. Разговорились. А он говорит, что с Сан Санычем едет в лагерь пионерский, под Тихомировку, мальчишку-свидетеля забирать. Я все понял. Я же искал этого пацана. Он дома не появлялся. А спрашивать было не у кого. Не мать же его пытать? Тут на тебе. В лагере он. Я все понял. Поехал к Регинскому в отпуск отпрашиваться, а этот хрыч ни в какую. Тогда плюнул я и решил смыться. Из окна вижу, опер этот из области стоит у входа. Это за мной. Прошел через двор в хозсклад. Там решетка хилая. Выбил ее, и все. Ищите меня. На автобазе старенький «козел» стоял. Я знал, что на ходу машина. Сторожу червонец дал, сказал, что надо к бабе в Быковку съездить. Он не возражал. Я в лагерь. Пацана прихватил – и обратно в город. «Козла» в овраге за стекольным бросил. Дальше ты все знаешь. – Лапшин глубоко вздохнул. – Как меня просчитали, не пойму.

– Немирович, – тихо произнесла Баринова.

Лапшин от злости снова сильно стукнул кулаком по столу.

– Неужели, Лапшин, вы надеялись, что эти ваши преступления останутся безнаказанными?

– Я об этом не думал.

– А вы не задумывались над тем, что это молодые женщины. Им жить и детей рожать. Мы после войны население восстановить не можем. Двадцать миллионов недосчитались. Вы об этом, конечно, не думали. Вы фашист, Лапшин.

– Я больной человек. Меня Шура до этого довела. Лечить меня надо.

– Лучшее лекарство для вас – это пуля в затылок.

Лапшин поднял глаза на следователя и побледнел. Баринова сложила бумаги в портфель и, не прощаясь с Лапшиным, вышла.