Лапшин остановил машину около служебного входа в ДК «Строитель». Костя вспомнил, что Любовь Ивановна должна была участвовать в городском турнире. Возможно, она тоже здесь. Бауэр остался у входа, а Костя пошел внутрь. Он почти не удивился, когда узнал, что в сегодняшнем финале играют Баринова и Лапшин. Огромный плакат руки местного художника оповещал об этом.

Немирович еще не знал, зачем он ищет Любовь Ивановну, но что-то ему подсказывало, что ее надо найти, и сделать это нужно как можно быстрее…

– Ты с ума сошел, Константин! – возмутилась Баринова. – Почему я должна отдать ему победу?

– Мне надо, чтобы он почувствовал себя победителем, – сумбурно пояснял Немирович. – Чтобы у него не было даже сомнения, что он на вершине и что он недосягаем.

Баринова опустилась на стул и по-мужски оперлась локтями на колени.

– Как же так, – тихо говорила она. – Как же так! Я четыре раза была чемпионом этого города. Я уверена. Я обыграю Анатолия. Мне это надо, Костя. Я этим живу.

– И я хочу обыграть Лапшина.

– Но у тебя нет уверенности, что он убивал. Ведь нет же?

– Есть!

Костя сказал это слово настолько уверенно, что Баринова подняла на него взгляд и вздернула тонкие брови.

– Откуда? У нас нет улик, капитан.

– А «Волга»? А осколок теннисного шарика? А его габариты? Якимов говорил, что видел крупного мужчину. Глущенко не подходит. Мелковат. Это он. Надо только немного за ним посмотреть. Он проколется, вот увидите.

В эту минуту отворилась дверь, и в комнату заглянул молодой человек.

– Любовь Ивановна, – сказал он звонким голосом, – через пять минут начало турнира.

Дверь закрылась.

– Ну же, – давил Немирович, – решайте.

Баринова поднялась со стула, подошла к столу, открыла потертый чемоданчик. Внутри лежала ракетка. Любовь Ивановна взяла ее, покрутила в руке и сказала, но не Косте, а ракетке:

– Так надо для дела. Выиграем в следующий раз.

Она молча прошла мимо Немировича и быстро двинулась по длинному коридору. Потом вдруг остановилась и, повернувшись, сказала:

– Надо найти его бывшую жену. Это важно.

Костя не пошел смотреть матч. Ему было не до этого. Он даже не утруждал себя размышлениями о том, что сейчас чувствует Баринова. Как она сдает партию за партией Лапшину. Как разочаровываются ее болельщики. Это Немировичу было совершенно неинтересно. Он хотел знать: убийца Лапшин или он ошибается, считая его таковым.

Витю Бауэра Костя отпустил, а сам решил дождаться в фойе дома культуры окончания финала. Лапшин стал чемпионом. Анатолий вышел в фойе, с ним несколько мужчин, довольных, восторженных. По-видимому, его друзья и болельщики. Костя заметил, как Лапшин держал в руке теннисный шарик. В другой руке у него был дерматиновый портфель.

– Толя, – положив руку на плечо Лапшину, громко сказал один из его поклонников, – это дело надо обмыть.

– Нет, ребята, – отмахнулся Лапшин. – Завтра с утра на работу. В другой раз.

Анатолий в окружении болельщиков прошел мимо Немировича. Костя не выпускал Лапшина из виду. Перед самой дверью Лапшин сунул шарик, который держал в руке, в карман брюк. Эту деталь сыщик запомнил.

Немирович, стараясь не попадаться Лапшину на глаза, проводил Анатолия до прокурорской «Волги». Водитель Регинского сел в машину, посадил с собой еще нескольких друзей и уехал.

– Все? – услышал Костя голос Бариновой сзади.

– Да нет! – ответил Константин. – Не все. Это только начало.

– А теперь, Константин Сергеевич, изложите мне все, что кроется в вашей черепной коробке. Меня убивает ощущение, что я просто так отдала чемпионство.

– Так не здесь же, Любовь Ивановна. Пойдемте хотя бы на лавочку. – Костя указал на лавку, стоящую в начале сквера. – Обещаю, выложу все.

Немирович сдержал обещание, рассказал все, что знал.

– У меня, конечно, есть возражения, – резюмировала Баринова, выслушав доводы Немировича, – но в целом убедительно. Только есть одно но – взять его сейчас не за что.

– Пока не за что. Завтра я с моими парнями возьму Лапшина в плотную опеку. И тогда посмотрим.

– Хочу тебе верить, Константин. Я, если честно, с самого начала не была уверена в том, что Глущенко виновен. Не та порода. Да и с мотивом ты был прав. Но и у Лапшина я мотива не вижу. Убийство ради убийства – это из дешевых детективов. Зачем ему убивать женщин? Синяя борода местного розлива? Попробуй меня переубедить.

– Дайте пару дней, и я во всем разберусь. Если я ошибся, буду вашим должником по гроб жизни.

Баринова хмыкнула и снисходительно посмотрела на Костю.

– Про гроб – это ты загнул, – сказала она. – До него еще далеко. Я тебе вот еще что скажу. Учти это. Лапшина я знаю несколько лет. Он пришел в прокуратуру работать еще в мою бытность. Очень аккуратный парень. Вежливый. С женщинами застенчив. Даже когда здоровается, сразу опускает глаза. Такая из себя большая скромница. В своем деле педант. Ты бы видел, в каком состоянии он содержит автомобиль.

Костя помотал головой.

– Я однажды ехала в прокурорской «Волге», – продолжила Баринова. – Регинский снизошел. Решил подвезти меня до исполкома. Дождь был на улице. Я забралась на заднее сиденье с грязными сапогами. Лапшин так на меня зыркнул! Если бы не было Регинского, Анатолий бы меня задушил. То есть гнев, в определенных ситуациях, ему присущ. Учти это.

Немирович проводил Любовь Ивановну до автобусной остановки и вспомнил, что он так и не получил посылку. Посмотрел на часы – поздно. Теперь только завтра.

Но утром произошло то, чего Немирович никак не мог ожидать. Вернее, он хотел бы такого развития событий, но не рассчитывал на это. У входа в отдел его встретил дежурный старшина Стеценко.

– Товарищ капитан, вас спрашивал Николай Иванович. Он у себя.

Костя быстро поднялся в кабинет начальника.

– Все нормально? – вместо приветствия спросил Немирович у Инны Васильевны.

– Бог его знает, – пожала та плечами. – С раннего утра в кабинете сидит. Что-то пишет.

Костя постучался и вошел. Николай Иванович оторвал взгляд от стола и кивком показал Немировичу, что надо присесть рядом. Костя так и сделал. Ильин написал еще несколько слов, отложил лист бумаги в сторону и посмотрел на Костю.

– Что? – нетерпеливо спросил Немирович.

– Вот, – указал Ильин, – пишу сочинение на тему «Как я пригрел в отделе милиции змею». Прямо кобру ядовитую по фамилии Глущенко.

– Получается?

– Не очень.

– Тогда не старайтесь. Заканчивайте.

– Закончу после того, как ты съездишь в изолятор.

– Не понял!

– Регинский велел тебя направить к Глущенко.

Именно этого Немирович никак не ожидал. Только вчера прокурор с пеной у рта приказывал ему забыть про дело Глущенко, а теперь требует с этим самым Глущенко пообщаться.

– Что случилось в нашем королевстве? – спросил Костя не без иронии. – Неужели второе пришествие?

– Почти. Глущенко заявил вчера Бычкову, что во всем признается. Только признается лично капитану Немировичу. Ультиматум выдвинул.

– Теперь понятно. Только признаваться он ни в чем не будет.

– Вот поэтому, – Ильин положил ладонь на недописанный лист бумаги, – я закончу этот донос после твоей беседы с Валентином.

– Это правильно.

Константин задвинул стул и, прежде чем уйти, спросил Ильина:

– В двух словах, что вчера в управлении было?

– Ничего хорошего, капитан. Турнут меня вот-вот.

– Не турнут, – твердо сказал Немирович.

– Это откуда такая уверенность?

– Потом расскажу. После разговора с Валентином.

Прежде чем уехать в изолятор, Немирович заскочил к ребятам в отдел. Все уже были на месте. Мантуленко тоже сидел за своим столом. Хмурый, с бесцветным взглядом. Косте показалось, что Сан Саныч даже стал немного меньше в размерах.

– Все собрались? – начал быстро говорить Костя. – Отлично. То, что я сейчас расскажу, не должно выйти за эти стены.

Дальше Костя изложил свои предположения по поводу Лапшина. Коротко и убедительно.

– Витя и Слава, прямо сейчас берете его на прицел. Не выпускать из вида ни на секунду. Пару дней придется потерпеть. Думаю, этого времени хватит, чтобы выяснить необходимое. Постарайтесь так, чтобы он вас не видел. А ты, Сан Саныч, покопайся в его прошлом. И самое главное, найди его жену. Она нам многое может рассказать.

– Ну это мы мигом, – басом ответил Мантуленко. Он выпрямился, и взгляд его ожил.

Для встречи с Глущенко Константина проводили прямо в камеру. Валентин сидел в одиночке. Таково было распоряжение Регинского. Серые пупырчатые стены показались Немировичу ледником. Он даже вздрогнул от ощущения холода. Хотя никакого холода не было. В камере было даже душновато. Валентин сидел на табуретке с толстыми, как у слона, ножками и протертым сиденьем. Глаза его были полны отчаяния. Увидев вошедшего Немировича, Валентин приподнял голову, и губы его еле заметно задрожали.

– Я за дверью, – сухо сказал сержант, закрыл дверь и звякнул засовом.

– Здравствуй, Валентин. – Костя протянул руку Глущенко.

Глущенко не ожидал такого и робко ответил на рукопожатие.

– Ты хотел мне что-то рассказать?

– Да, – очень тихо сказал Валентин. – Я знаю, только ты мне поверишь.

– Поверю, если скажешь правду.

– Да, конечно, все как есть.

Валентин взял алюминиевую кружку, налил из крана, торчащего из стены, воды и шумно выпил.

– Я картежник, – начал разговор Глущенко. – Я давно подсел на это дело. Проигрывал все. Зарплату проигрывал. Занимал деньги и опять проигрывал. Играл по ночам. Днем, сам знаешь, на работе надо быть. Деньги закончились. Долгов море. Я пошел к цеховикам. Аветиса помнишь? Арданяна. Он у них главный тут был. Я ему предложил продавать информацию. Все, что будет касаться их, я буду сразу сообщать. Аветис сначала отказался. Но потом, когда узнал от меня, что собираются накрыть их мастерскую, поверил. Они успели вывезти оборудование. Деньги давал мне регулярно.

– Это ты Арданяну сказал, что мы его ищем?

– Да. Он собрался и решил переждать бурю в Армении. Но не доехал. Судьба. Я пил много, Костя, почти каждый день. Деньги проигрывал. В тупик зашел. Не знал, можно ли выйти. Тоньку обижал. Приходил на службу и думал только об одном, как вечером пойду играть. Это болезнь, Костя. Страшная болезнь. Даже когда сюда попал, не сразу понял, что произошло. Только когда пелена спала, понял – надо спасаться. Иначе вышка. Бычков к тому и ведет.

– Почему ему не говоришь этого?

– Бесполезно. Ему дали указание сверху, он и рад стараться. А то ты не знаешь? Я с ним много лет работаю. Уже сам привык к этому. Да ты по аресту Нечипоренко все понял. Костя, я не убийца. Я этих женщин пальцем не трогал. Ты хотя бы мне веришь? Я расскажу тебе все, что знаю. Все. Только помоги вырваться отсюда.

– Откуда газета из твоей квартиры взялась в ванной Нечипоренко? – задал вопрос Немирович.

Глущенко обхватил голову руками. Он раскачивался, сидя на табуретке, и тихо мычал.

– Вспоминай, Валя, вспоминай, – подгонял Валентина Немирович. – Кто мог взять твои газеты? Кому ты их давал? Для чего?

– Да кому угодно мог дать. Мы их и не читали. Тоня только пятничную сохраняла. Программа там. А так… да хотя бы Толику давали. Он ремонт делал дома. Его фифа сбежала с любовником, вот Толян и решил все изменить. И газеты ему понадобились. Под обои наклеить. Много тогда взял.

– Уточни, кто этот Толян.

– Ну Лапшин. Толик Лапшин, друг мой.

Немирович не подал вида, что это информация для него прямо в десяточку.

– А он никогда тебе «Волгу» прокурорскую не доверял? – продолжал спрашивать Костя. – Ну там на дачу съездить, например?

– Да ты что?! Толик ее как ляльку бережет. Если бы ему дали выбрать между женой и машиной, он бы «Волгу» выбрал. В плохую погоду мыл ее два раза в день. А ты говоришь – дать кому-то!

– Вы же друзья.

– Ну и что?..

Вдруг глаза Глущенко широко открылись. Он что-то пытался сказать, но только хватал ртом воздух. Потом взмахнул руками и вскрикнул:

– Не может быть!

– Ты о чем?

– Ты думаешь, что Толян этих женщин… того…

Глущенко встал и заходил по камере от стены до двери. Ходил быстро и что-то бормотал себе под нос.

– А ты не знаешь, куда уехала его жена? – прервал движение маятника Костя.

– В этот, ну как его… в Куйбышев. По-моему, в Куйбышев.

– Он не рассказывал тебе о ней? Кстати, как ее зовут?

– Шура ее зовут. Александра. Вертлявая баба. Хитрая. С продавца в магазине начинала. А потом не успели заметить, как в торговом отделе оказалась.

– Хочешь сказать…

– Ничего не хочу сказать, – перебил Немировича Валентин. – Только знаю, что Толик ревновал ее к каждому столбу. Ревновал, а в лоб ни разу не дал.

– А был повод?

– Еще бы! Она в командировки моталась почти каждый месяц. Нарядов с собой наберет – и в путь. Толян жаловался, но молчал, сука. Потом здоровье у нее пошатнулось. Она начала на юга ездить. В санатории. Вот и доездилась. Встретила какого-то мужика, не чета Толику, и все. Тю-тю.

– А он что?

Валентин сразу не ответил. Он присел на койку, сложил руки на груди и задумался. Немирович не торопил.

– А он тогда сломался, – наконец вымолвил Глущенко. – Как я сразу не понял? Он тогда стал каким-то другим. В нем злость появилась. Знаешь, есть собаки такие, которые не гавкают, а кусают молча. Вот Толик стал похож на такую собаку. На майские это было. Мы на шашлыки поехали. Одни мужики. Толик мангал соорудил и жарил мясо. Там рядом компания гуляла. Молодежь. Лет семнадцать-восемнадцать. Почти школьники. Шумели. Песни орали. Толику не понравилось. Он замечание сделал. Раз сделал, два сделал. Девчонка, шустрая такая, его послала. Он подбежал к ней и схватил за волосы. Схватил и приподнял. Еще немного, и убил бы девку. Мы растащили.

Глущенко закрыл лицо руками и зарычал.

– Если бы я был поумнее! Если бы не думал только о картах, я бы его вычислил. Он ведь женский род ненавидит.

– Ты знаешь, сколько мужиков, которые ненавидят женщин? Но они не убивают.

Валентин будто не слышал довод Немировича. Он встал и снова стал, словно маятник, топать по камере.

– Смотри, «Волга» всегда при нем, – говорил при этом Глущенко. – Он в последнее время даже не ставил ее в гараж. Нечипоренко. Он точно знал, что в убийстве Ольги обвиняют мужа. Нож подбросить – пара пустяков. А с этой, последней, с Соловьевой… как ее звали?

– Алла.

– Точно! Я их видел вместе.

– Когда?

– Он ее подвозил.

– Ты можешь ответить, когда и куда? – добивался ответа от Глущенко Костя. – Где ты их видел?

– Это она была, – пребывал на своей волне Валентин. – Но я не подумал ничего. В горкоме Толик часто бывает. Мало ли, подвез секретутку. К дому… к дому на Некрасова. Некрасова, девятнадцать… да, точно. Я из ликеро-водочного выходил. Настроение дрянь было, выпить захотелось. А тут смотрю, Толян эту фифу высаживает. Они знакомы были. Так у нее и муж помощник прокурора. Это факт. Знакомы.

– Почему сразу не сказал?

– А чего тут говорить?! В этом городе половина друг друга знают. Да и мысли у меня в другую сторону работали. Аветиса больше нет. Где деньги брать?

– Лапшин знал, где твоя дача?

– Знал! Конечно! Мы там бывали не раз. Он даже знал, где мы с Тоней ключи прячем.

– А дома у тебя часто бывал твой дружок?

– Часто. Особенно когда один остался. Тонька кормила его иногда. Жалко было мужика. Но, правда, продукты приносил.

Костя поднялся, достал из кармана пачку папирос, которую дал Ильин, и положил ее на стол.

– Кури, Валентин.

– Так ты… – Глущенко положил ладони между коленей и умоляюще посмотрел на Константина. – Ты мне поможешь?

– Помогу, – после паузы пообещал Костя. – Ты, Валя, все подробно расскажи Бычкову. Ничего не скрывай. Про Аветиса не советую болтать. Лишнее. А остальное выкладывай. У тебя выбор небольшой. В милиции тебе все равно не работать. А в тюрьму незачем. Чего я тебя учу, ты сам все знаешь.

– Бычков меня слушать не будет, – опустив голову, сказал Глущенко. – Ему убийца нужен, а не проигравшийся оперативник.

– Будет ему убийца. Это я обещаю.

Костя пожал руку Глущенко и постучал в дверь.

Регинский с Бычковым ждали Константина в кабинете начальника изолятора. Немирович ожидал этого.

– Ну что? Что он тебе рассказал? – нетерпеливо спросил прокурор. – Признался? Чистосердечное писать будет?

Немирович посмотрел на горящие от ожидания глаза Регинского, и ему совсем расхотелось разговаривать с этим человеком. Но положение обязывало.

– Чего ты молчишь?! – не успокаивался прокурор.

– Думаю, как сказать так, чтобы вы поняли, – с издевкой выдал Костя.

– Чего?! – лицо Регинского начало наливаться багрянцем. – Ты охренел, капитан?! Забыл, кто ты такой? Сопляк московский!

Костя ничуть не удивился подобной грубости со стороны Регинского. Он оставался спокойным. Козыри были в его рукаве.

– Вижу, разговора не получится, – ответил на выпад Регинского Немирович. – Тогда я пойду работать.

– Стоять! – заорал прокурор и тут же осекся.

Увидев перед собой совершенно невозмутимое лицо капитана Немировича, Регинский понял, что перегнул палку. Он дрожащей рукой налил себе в стакан воды и выпил до последней капли.

– Капитан, – уже спокойнее продолжал прокурор, – вы понимаете, для чего я разрешил эту встречу?

– Понимаю.

– Тогда в чем дело? Что сказал вам Глущенко?

– Он сказал, что он не убийца.

– И все?

– Нет, не все. Еще он подсказал, где искать настоящего убийцу.

– И где?

– А это чуть позже.

– Что значит – позже?

– Не хочу подвергать опасности невинных людей. Сначала проверю сам, а потом принесу вам злодея на блюдечке.

Регинский подошел к Немировичу вплотную. Костя чувствовал неприятный жар, который исходил от покрасневшего лица Петра Васильевича.

– А ты хам, Немирович, – прошептал прокурор. – Но ничего. Это просто так тебе не сойдет. Свободен.

Регинский небрежно махнул рукой, указывая на дверь.

Немирович вернулся в отдел и застал там лишь Сан Саныча.

– А ребята не появлялись? – спросил Костя.

– Нет. Похоже, как ты и велел, они с чемпиона глаз не спускают… Что Валентин?

– То, что он не убийца, – сто процентов, – лаконично ответил Немирович. – А вот про своего друга Лапшина он много интересного поведал.

Дальше Костя рассказал Мантуленко о разговоре в камере.

– А я еще добавлю, – выслушав Костю, сказал Сан Саныч. – Я узнал, что Лапшин – родственник по матери Пурлову. Он хорошо знал Светлану. Скорее всего, это к нему она села в машину.

– Вполне может быть, – согласился Костя. – Она знала его и села не задумываясь. Так же как Алла Соловьева.

– Я бы его прямо сейчас за шкирку и сюда, – предложил Сан Саныч. – Толик слабак, расколется в миг. – При этих словах Мантуленко положил свои огромные кулаки на стол.

– Слабак, говоришь? – Костя выразительно посмотрел на Мантуленко и его кулаки. – Нет, Сан Саныч, он зверь. Ты недооцениваешь Лапшина. В нем есть дьявольская сила. И, думаю, скоро он нам ее покажет.

– Так я и говорю, брать его надо, – настаивал на своем майор. – Притащить в камеру и колоть.

Костя собрался было переубедить коллегу, но отворилась дверь, и вошел Ильин. Он взял стул, сел и шумно выдохнул, будто устал от чего-то.

– Что рассказал Глущенко? – спросил начальник.

Костя в очередной раз терпеливо пересказал разговор с Валентином.

– Теперь все понятно. Видишь, Станиславский, а я был прав. Опыт не пропьешь. Умею я в людях разбираться. Вот в тебе же разобрался? А с картами он, конечно, подкузьмил. За это тоже начальство меня нахлобучит.

Ильин опять с шумом выдохнул, хлопнул себя по коленям и продолжил:

– У меня хорошие новости. – Николай Иванович сделал акцент на слове «хорошие». – Я только что говорил с Бариновой. Она включилась в дело. Вызвала из области опергруппу. Две машины и четыре оперативника. Нам в помощь. Ты Немирович командуешь. Это решено с ее начальством. Теперь Лапшин у нас вот здесь. – Николай Иванович поднял ладонь и сжал ее в кулак. – Опера скоро будут. Я распорядился, чтобы транспорт не светили, загнали во внутренний двор.

– Вот это уже сила, – резюмировал Костя. – Я еще Надю, секретаря Регинского, подключу. Свой человек внутри прокуратуры очень кстати.

– А не боишься? – спросил Ильин. – Ты в ней уверен?

– Уверен. Наш человек.

– Ну тогда за дело. Регинский звонил, в двенадцать приедет ко мне. Дело у него какое-то есть. Пока он тут, ты, капитан, наведайся к Наде. А ты, Саша, – Ильин обратился к Мантуленко, – встреть парней из области.