В 1903 или 1904 году, когда семья перебралась в свое родовое гнездо, в дом на Возвиженке в Москве, однажды сумрачным вечером было тихо, и вдруг из своей комнаты шаркающими шагами вышел тот самый композитор, который сочинил этот романс. Почему-то всем стало понятно – это его последние часы. (А ведь он долгие годы был смотрителем Странноприимного дома.) Весь вечер в доме на Воздвиженке стояла непривычная тишина.
Вечерние часы Сергей Дмитриевич проводил в одиночестве в своем кабинете, читал книги, журналы, размышлял. Они в Москве. Как не побывать во МХАТе, где творят Станиславский и Немирович-Данченко! На днях они с Екатериной Вяземской побывали в театре, смотрели пьесу «Три сестры». Чехов – один из любимых писателей. Критики упрекали его в хандре, пессимизме. Но вот в газете статья глубоко мыслящего журналиста. Он не упрекал Чехова, а, напротив, утверждал, что страдания его сестер, их мечты о Москве призывают к деятельности, к поступкам. Очень, очень хорошо. Кто автор? Ах, это Леонид Андреев. Его пьеса «Жизнь человека», кажется, тоже идет во МХАТе. Все-таки Чехов – странный писатель, его рассказы – это блеск остроумия, находчивости, веселости. Какой милый рассказ «После театра»! Героиня посмотрела спектакль «Евгений Онегин», пришла домой и с грустью задумалась: «Студент Груздев меня любит, а я ни разу не отметила его. Пошлю ему объяснение в любви и утешу его. Однако другой студент тоже ко мне неравнодушен. Что же мне делать, как поступить? Ему тоже напишу письмо. Нет, может, лучше всего уйти в монастырь? А как я брошу папу и маму?» Она заплакала.
Рассказ словно про его внучку Леночку. Но она все же другая, плакать не будет. Она прибегает на конюшню, вскакивает на коня и носится по полям подмосковного Михайловского; не любит ароматы, духи и прочую ерунду. Ее привлекает сбруя, конская упряжь, кожа и запах лошадей, поэтому она любит нюхать свою ладошку. Что будет с ней в будущем?
Сергей Дмитриевич был прирожденным историком, конечно, он читал Ключевского, Щербатого, Костомарова. Но, главное, после женитьбы на Катеньке Вяземской он стал владельцем семейных архивов Вяземских и Карамзиных. У него был собственный взгляд на некоторые моменты русской истории, в частности, на такие исторические фигуры, как Лжедмитрий I, Иван Грозный и Петр I.
Граф снова в своем кабинете. Прошел год, и во МХАТе была поставлена пьеса «Вишневый сад». Лопахин предлагает вырубить вишневые деревья, землю разделить на дачные участки и продать. Вот и Раневской будет на что съездить за границу, выдать дочь замуж, и все продолжится и дальше. А совсем обедневшая мечтательная Раневская противится этому, не может расстаться с садом. Мимо проходит женщина и умоляет: «Барыня, дайте, пожалуйста, 140 рублей, мне очень нужно!», – и Раневская отдает деньги.
Граф быстро прохаживается по кабинету, с одной стороны, его отец Дмитрий, раздававший деньги направо и налево. С другой стороны, Лопахин. Это наступление промышленного капитала. Деньги, капитал жестко диктуют условия существования.
Князья Голицыны возле своего имения, кажется, уже распланировали землю под дачные участки и собираются продавать. А граф Шереметев уже несколько лет назад задумался, как организовать текстильное производство от Москвы подальше – в Воскресенске, Шуе. Граф только что вернулся после инспекторской проверки по этим местам. Доехал, конечно, до Палеха, где народные мастера делают великолепные иконы в своем стиле. Побывал граф и в Мстере, и в Холуе. Вот чем нужно заняться – народными промыслами. Уже созрела мысль – продолжить дело палехских мастеров, но в другом направлении – изготовлении наличников, бумажных иконок. Народные промыслы, конечно, хорошо, но текстильное производство требует больших усилий, вложений, современных знаний инженерной мысли.
А в это время в людской один из художников, которые ездили вместе с графом по городам и селам, увлеченно рассказывал про то, что видел:
– Объездили мы с их сиятельством все шереметевские земли. И вот что, братцы, я вам скажу. Государь наш Петр Алексеевич за всем поспевал, все угадывал. А горы, озера, реки любил без меры. В 1714 году добрался он до этих мест и увидал неширокую, но глубокую реку, которая прямо соединялась с Нижним Новгородом. И тут же велел углубить некоторые места, чтобы река стала судоходной. А знаете, как он ее окрестил? Река будет называться Теза, должно быть, просто выбросил букву «м» из английской реки Темзы. А как про Холуй сказал? «Да это же наша Голландия, наша Венеция!» И в скором времени здесь открылось и пароходство, и строительство домов, и ярмарки. С Волги, с Камы, с Нижнего – везли отовсюду товары. И было это не раз и не два, а аж двадцать-тридцать раз в году. И народ прибывал, и веселье шло. Великий человек, за что бы ни брался, все доводил до точки и велел продолжать его дело. И лучше всех это удавалось Шереметевым. Вот нам с товарищами, мы ведь не мазилки, а художники, его сиятельство граф повелели изучить наличники села Холуя, к чему их тянет, и в этой манере написать несколько икон.
Прошло лет сто: ярмарок нет, реки обмелели, но Теза течет посреди села, как дорога, по-прежнему полноводная, широкая. Летом на лодках деревенские жители ездят друг к другу в гости по реке, а зимой, когда наступают морозы, они передвигаются по льду. По берегам как девицы в хороводе, стоят дома с расписными наличниками. Одинаковых среди них нет, а с реки вид сказочный. В этих домах круглогодично пишут иконы.
Вернувшись из поездки в Холуй и Палех, Шереметев доложил о ней в Петербурге, его поддержали, и было решено написать «Записку» наверх. Изложить все, что необходимо предпринять для сохранения народных промыслов и икон. И не только. В «Записке» были предложения сохранить древние рукописи, возбуждать в русском обществе интерес к древней русской литературе.
В «Записках» много внимания уделено вопросу о необходимости создания библиотек, в частности, граф Шереметев озабочен синодальной библиотекой совместно со сводным братом Александром. Сохранение народных библиотек необходимо – надо дать народу возможность удовлетворять потребность здорового просветительского чтения.