Со времен Ивана Грозного в семье бытовало проклятие – дескать, в роду Шереметевых больше не будет больше одного сына-наследника. И что же? Первая жена фельдмаршала Чирик-чирик родила сына Михаила, а остальные были дочери. Сын скоро встал на ноги и стал настоящим помощником отца, участвовал в нескольких сражениях, но в 1711 году турки взяли его как заложника во время Азовского похода. Михаил, первый сын фельдмаршала, прожил в турецком плену семь лет и погиб. И больше у Бориса Петровича наследников не было. Но Петр I решил женить фельдмаршала еще раз на своей тетке, Салтыковой.

Вскоре родился мальчик, которого назвали Петр. Именно он стал хозяином кусковского имения, в котором развернул бурную деятельность. Однако жена его Варвара Черкасская, родила тоже только одного сына – Николая. У Николая Петровича (почему все переживали за его женитьбу на Прасковье, которая была не очень здорова и опасались, что она вообще не сможет родить) все же родился ребенок, сын Дмитрий. Его жена Анна родила двоих сыновей, из которых выжил только Сергей. Она умерла по невыясненным причинам в молодом возрасте. Позже Дмитрий женился еще раз, и у него родился еще один сын, Александр.

Сергей мечтал иметь много детей. Женой его стала Вяземская, женщина с сильным характером. Как мотыльки слетаются на свет свечи, так чуть не каждый год Екатерина Вяземская дарила мужу потомков. Всего семерых детей.

Граф Сергей Шереметев – сын Дмитрия и Анны – ничего знать не хотел о роковой традиции, он выбрал себе в невесты внучку князя Вяземского – женщину разумную, практичную, и стал владельцем Остафьево – родовой вотчины Карамзиных и Вяземских. Катерина Павловна со временем стала примерной хозяйкой большого наследия, родила семерых детей.

Сергей Дмитриевич все больше увлекался наукой и становился вдумчивым, серьезным историком. Его подход к историческим событиям был личностным, через воспоминания о тех людях, которых он хорошо знал. Он посвятил несколько книг своим предкам, близким и дальним. Отдельную книжку – Татьяне Васильевне Шлыковой, которая была ближайшей подругой Паши Жемчуговой, его бабушки. Она воспитала его отца – Дмитрия Николаевича и все силы отдала воспитанию его, Сережи. Он писал: «Мы жили летом близ Петергофа, в имении Ульянка. Возвращались иной раз поздно. Татьяна Васильевна, несмотря на преклонный возраст, ей было уже за 80, дожидалась и встречала нас, и только тогда заканчивался ее день».

В книге Шереметева упоминаются такие черты Татьяны Васильевны, как приветливость и деликатность. Автор пишет: «Известен, например, такой случай. На одном из именинных обедов у моего отца на Ульянке при большом сборе гостей случилось быть и моему учителю рисования. Он отличался невоздержанностью; на этот раз он так угостился, что после обеда пошел ни с того ни с другого вприсядку. Все были озадачены, и отец несколько смутился. Видит это Татьяна Васильевна и хочет выручить учителя. Ей было далеко за восемьдесят лет, но она встала, взяла платок, попросила сыграть “По улице мостовой” и пошла навстречу танцору, плавно и стройно выступая, к общему восторгу и удивлению всех присутствующих. Учитель совсем растаял, бросился целовать ей руки и произнес взволнованным голосом: “Ах ты, голубка моя”».

Граф никогда не забывал о том, что Татьяна Шлыкова и Паша Жемчугова были настолько близки, что обменялись нательными крестиками и стали крестовыми сестрами. Он особенно ценил набожность Татьяны Васильевны и помнил спасительную защиту ее нательного креста, что не забыл отметить в своей книге: «Поздний вечер, время ко сну. Татьяна Васильевна подходит с крестом в руке и в полголоса читает молитвы: ясно, четко, с глубоким чувством произносит она последние слова: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его» … Я проникаюсь блаженным чувством покоя и тишины. «И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут… яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением», – продолжает она. Я чувствую холодное прикосновение креста к голове, потом к груди и плечам; мысли начинают темнеть и путаться… Сквозь полусон доходят последние слова: «О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».

Удивительно, но Татьяна Васильевна с чистой совестью прожила более 90 лет, умерла она в 1863 году, после отмены крепостного права. И вы думаете, что она торжествовала по этому поводу освобождения? О нет! Она, хоть и была зависима, но не испытала никаких тягот от крепостничества. Как говорил Николай Петрович: «Сохраните ей нежное существование», так оно и было. И долго жила Татьяна Васильевна в доме Шереметевых. Перед нею проходили люди, совершались события, она оставалась неизменною, держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна, в воспоминаниях очень подробна. Сергей пишет, что светлый ум и доброе сердце, большой запас житейской опытности и религиозного знания – эти черты составляют характер русской женщины.

Граф Сергей Дмитриевич открыл дверь в комнату своей бабушки, вошел и остановился у окна. Дул свирепый осенний ветер. Нева разбушевалась.

«Должно быть, ветер с моря гонит Неву вспять, – подумал граф. – Ах, Петр, великий Петр, мне до твоей смелости далеко-далеко, я не повелитель, могу лишь замечать и записывать подробности жизни. Вот почти закончил дело Вяземских, задумал сохранить, и, слава богу, дело идет в архив. Это же русская история».

Сергей Дмитриевич взглянул в окно. Когда-то возлюбленный его бабушки граф посадил ее любимое дерево – клен. Теперь он так разросся, что образовалась «маленькая тайга». Но вот опять ураганный, короткий, но бешеный порыв ветра – и все деревья заплясали, зашумели… и ветки качало то в одну сторону, то в другую, напоминало подвыпивших, разгулявшихся молодцов на празднике. Робко постучал лакей и сказал:

– Ваше сиятельство, кушать подано.

– Иду, иду, – сказал граф и направился к столовой.

В дверях его встретила супруга, Екатерина Павловна. Он приобнял ее, поцеловал руку, и оба оказались в просторной, овальной формы столовой. «Как не любить ее, – думал граф, – ведь она нарушила семейный рок и подарила мне прекрасных семерых деток».

Екатерина, по обыкновению, была с детьми строга, а граф, улыбаясь и как бы шутя, возгласил:

– Потомки фельдмаршала, по росту становись! Как на фотографии Нафельбаума: Дмитрий, Павел, Петр, Анна, Борис, Сергей, Мария.

Эта фотография была гордостью отца. Стоять всем детям – от трех до пятнадцати лет – надо было неподвижно около трех минут, и они это выдержали. Все выстроились по ранжиру: первой заняла свое кресло Екатерина Павловна, рядом граф, затем дети с веселыми лицами.

Тем временем дети за столом разглядывали яства. Общее воодушевление вызвали розетки с земляничным вареньем и мороженое. Ведь уже осень, земляники давно нет, а тут… Да еще и мороженое!

На завтрак отводила Екатерина Павловна не более часа. Так задумано разумно, потому что далее занятия с учителями, которые преподавали детям французский, немецкий и польский языки, географию, геометрию и другие важные предметы, под строгим контролем матери.

А граф? О, у него были свои планы, сейчас он обдумывал, как отметить столетие Наугольного дома в Москве. Как проститься с уходящим XIX веком? Эти семейные заботы он соединял со множеством других проблем.

И Екатерина Павловна, и Сергей Дмитриевич воспитывали детей в достаточно демократическом духе. В доме не было роскоши, тем более в детских одеждах. Взглянув в окно, отец увидел, что служанка несет таз, полный мокрого белья, и говорил кому-нибудь из сыновей:

– А ну-ка, Павел, иди помоги ей.

Учителей они выбирали очень вдумчиво, искали самых лучших. У них был учителем Николай Гумилев – Африка, история Востока. Шилейко учил древним наукам. И разумеется, языки – французский, немецкий, польский, итальянский. И, конечно, традиционно, никогда не умолкала музыка. В Белой капелле то разносились знаменные распевы, которые любил Дмитрий, то звучал Шопен, ученицей которого было его жена Анна. Там не только исполняли музыку, здесь были частыми гостями Булахов, Гурилев, Клодт, художник Богданов-Бельский. Двоюродный брат Сергея Дмитриевича был настоящим композитором, и его романс на слова Пушкина многие помнят и сейчас «Я вас любил, любовь еще быть может…».