За несколько дней до родов граф был в большом беспокойстве и тревогах. Беспокойство вызвано было здоровьем Прасковьи, болевшей чахоткой. Если оборвется ниточка ее жизни в ближайшие дни, то во всех тридцати усадьбах будут службы о здравии младенца и почти одновременно служить заупокойные мессы в память графини Прасковьи Шереметевой. Это первое.

Ни Сенат, ни Синод не утвердят брак, да и Александр I тоже. Как распутать этот клубок, с чего начать? Срочно найти бумагу, удостоверяющую хотя бы отчасти ее дворянское происхождение, иначе его Пашенька не получит титул графини – это второе.

Третье – позвать сюда художника Николая Аргунова, потребовать от него портрет совсем в ином, графском, стиле. Он, безусловно, влюблен в Прасковью Жемчугову – это видно в каждом мазке его кисти (об этом говорил мне художник Илларион Голицын, с которым мы учились вместе в дмитровской школе), поэтому поможет создать образ дворянки.

Два Николая скрестили угрюмые, почти ненавидящие взгляды. Шереметев тихо сказал:

– Ты много раз писал ее портреты. Нынешняя задача – изобразить ее с большим животом, в положении. А я побежал. Сделаешь – покажешь, а у меня теперь иные заботы – надо добывать для Пашеньки бумагу.

За большие деньги он уговорил одного шляхтича дать справку о дворянском происхождении Ковалевой. Путем крупного подкупа графу удалось получить от этого шляхтича документ на имя дворянки Ковалевской. Если бы этого не случилось, если бы не появился наследник, все шереметевские миллионы ушли бы в государственную казну или были растащены по чужим людям.

Вскоре Аргунов принес его сиятельству большой вертикальный портрет Прасковьи Ивановны. Но что это за портрет? Где обаяние, женственность Соловушки? Какое-то мертвое изваяние в траурных красках. Почему написал этот черно-красный полосатый халат? В помине нет образа той, которую все любили и которая за всех вступалась. Где добрый ангел? Нет его. И это женщина, в которую художник был влюблен? Или такова была месть художника тому, кто, по его мнению, ее мучил? А справа на картине – бюст его сиятельства. Но что на лице графа? Безумная насмешка! Над Аргуновым? Или над всеми, кто не верил в справедливое решение проблемы?

Художник уже приготовился выслушать отповедь, возмущение, но граф совершенно по-другому истолковал смысл капризно-усмешливой улыбки. Кажется, он произнес совершенно противоположное ожидаемому художником:

– Хм! Никто из них не верил, что я могу быть мужем бывшей крепостной и сделать ее графиней. – Граф хлопнул в ладоши. – Она меня ждет!

Через минуту Николай Петрович был в ее покоях, три доктора и Татьяна окружали Пашеньку.

– Дайте нам побыть наедине, – строго сказал граф.

Все вышли. Татьяна и кормилица хлопотали вокруг младенца. Был солнечный февральский день.