По прибытии в Петербург полагалось предстать пред очи императрицы. Рассказать, показаться и отчитаться. Куракин оказался прекрасным рассказчиком. Пиршество сопровождалось рейнским вином, еще невиданным лакомством – французскими конфетами и несколькими сортами сыра. Об этом позаботился Вороблевский. После нескольких тостов, конечно, за императрицу, за графа Шереметева, за дам – Екатерину Дашкову, Софью Апраксину, за Строгановых, за португальскую маркизу Эльзу, – послышался чей-то голос:
– А что же наш прекрасный граф? Николай Петрович! Говорят, вы там учились пению. И не желаете ли нам что-нибудь исполнить? Знаменитого Моцарта?
Николай Петрович легко прошелся по гостиной, отчего-то минуты две смотрел на небо, склонился в изящном поклоне и запел:
«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный,
Всюду встретит прием благосклонный…
Лялля ля ля ляля…»
К нему присоединился Куракин, и они запели вдвоем:
«Распростись ты с духами, с помадой,
Со стихами, с ночной серенадой.
Ты забудь про веночки, цветочки,
Про шелковые ленты забудь,
Про шелковые ленты забудь.
Распростись ты с кружевами
И с венками, и с цветами,
С помадой, с духами.…»
Дамам стало так весело. Шутливые слова были столь многозначительны, что дамы невольно поднялись с кресел и окружили певцов. Смеясь, они деликатно поаплодировали.
(Автору тоже вспомнились эти строки, потому что они звучали когда-то в 6-м классе из домашнего патефона чуть ли не каждый день.)
Не сразу после возвращения молодой граф Николай Петрович смог посвятить все свои силы театру. Надо было сначала исполнять службу при дворе. Через несколько лет, когда ему было позволено уехать в Москву, он с головой погрузился в отцовское создание – театр. Граф вникал во все мелочи отцовского театра, посещал репетиции, слушал, как пели, распекал нерадивых. Был он ласков, заботлив, а если заболеет кто, сам приносил лекарство. Порой обедал с ними за одним столом. Но и характеру своему ограничения не ставил. Вспыльчив бывал – тут уж не попадайся под руку! В сердцах, рассердившись на что-нибудь, вскакивал на коня и мчался во весь опор.
Но если Петр Борисович был человеком цельным, естественным, поглощенным строительством Кускова, то его сын Николай напитался в Европе некоторым скептицизмом, восприятием мира в сентиментальном и в романтическом смысле. К тому же он был единственным наследником несметных богатств Черкасских и Шереметевых.