Удивительное разделение трудов случилось между отцом и сыном Петром Борисовичем и Николаем Петровичем. Отец обожал Кусково и решил все силы отдать для того, чтобы превратить эту старенькую усадьбу в нечто сказочное, волшебное, райское. А Николай Петрович имел большие способности: музыкальные, художественные, любил театр. Человек прогрессивных мыслей, Петр Борисович «замешивал» свой театр на любви и сына своего решил отправить в Европу. Когда Николаю исполнилось лет шестнадцать, он поехал учиться театральному делу, музыке и другим искусствам. С собой взял бывалого человека – Василия Григорьевича Вороблевского, переводчика, а лучшим другом во Франции и в Англии стал для него Александр Куракин – большой любитель путешествий. В каждой стране они посещали театр, и Николай Петрович записывал имена лучших актеров.

Европа в те годы блистала наилучшими композиторами, музыкантами и, конечно, театрами. Звенело имя Иосифа Гайдна, который чуть ли не каждую неделю создавал то сонату, то симфонию, то кантату. Человек этот был веселый, приветливый и щедрый. Мало кому удавалось тогда печатать ноты его произведений, но были переписчики. Прощаясь с русскими гостями, Гайдн подарил графу Шереметеву несколько переписанных листов, в том числе «Stabat mater».

Удивительно, что в таком музыкальном окружении сама судьба подтолкнула Николая Петровича взять уроки и пения и игры на музыкальном инструменте. Он выбрал виолончель.

В Европе он познакомился с выдающимися представителями европейского театра, музыки, танцев. Уже в светских гостиных появлялся мальчик по имени Моцарт и поражал слушателей блестящей игрой. В Вене, во дворце Хофбург, молодому графу удалось присутствовать на собрании, на котором выступал юный Вольфганг Моцарт, которому было в то время 16 лет. Николай Петрович догадывался, что блестящая игра мальчика, – вероятно, следствие заботы его отца. Граф Шереметев решил познакомиться с отцом юного маэстро, которого звали Леопольд, и вручил ему приличную сумму, чтобы поддержать и помочь в обучении и развитии таланта такого уникального дарования. (Автору этой книги привелось разговаривать с заведующим музея Шереметева в городке Мценске. Именно он и рассказал о материальной помощи графа великому композитору.)

Помощник его Вороблевский большое внимание уделял театру. Вместе они посмотрели многие спектакли. Но как перенести все это в Кусково? Конечно, если удавалось, то Вороблевский брал с собой описание пьесы, а если нет, то они разыскивали автора и просили помочь в приобретении новых пьес. Так что к концу первого года у Николая Петровича уже был целый дорожный сундук музыкальных приобретений, а также пьесы для постановок в театре. (Есть такой обычай – кто много имеет, тот не хранит. Когда Шереметев вернулся в Кусково, то не однажды истопник находил отдельные листы то с текстами пьес, то музыкальные опусы.)

Так что жизнь протекала успешно – и музыка и театры и развлечения, однако деловая программа тоже выполнялась. Будучи во Франции с Куракиным, Шереметев был представлен самому королю Людовику XV. Не преминул внимательный сын и здесь подумать об отце – Петре Борисовиче, который не раз повторял фразу: «У нас будут свои Версали». Шереметев, Куракин, Вороблевский осмотрели знаменитый Версаль: парк с озерами, с пальмами, заморскими растениями и скульптурами, которые то и дело являлись из кустов.

Шереметев как дворянин учился рисовать с ранних лет, поэтому ему не стоило трудов зарисовать и Версальский дворец и окрестности.

– Мой папа будет доволен.

Отец посылал ему регулярные сообщения о том, что происходит в Кускове, как идут дела с театром – несколько девочек, восемь или десять, весьма пригожие, привезены в имение из окрестных деревень, очень способные. Их Марфа учит хорошим манерам, держит в большой строгости.

Строительство «Версаля» в Кускове продолжалось: появилось огромное количество скульптур в парке, оранжерея, шла перепланировка дворцового пространства. В мечтах у Петра Борисовича был грот (такой затеи, пожалуй, не было в России ни у одного из аристократов).

Кроме музыки и театра граф увлекался и минералогией. То ли в Париже, то ли в Берлине, а может, в Лондоне Николай Петрович захаживал в ювелирные магазины и подолгу перебирал не золотые или серебряные украшения, а красивые драгоценные камни: гранат, аметист, сапфир, изумруд, рубин, жемчуг. Они были столь изящны и прекрасны, что ему пришла мысль давать своим будущим актрисам имена драгоценных камней. Когда он вернется в Россию и начнет создавать свой театр, то так и поступит.

Николай Петрович машинально перебирал в руках эти, казалось, теплые камушки, надолго остановил свой взгляд на вечереющем, лазоревом небе. Почему-то прикрыл веки и услышал… божественное, ангельское пение! И он обязательно должен привезти домой ноты, которые будут звучать в «его» театре. Вот Вороблевский нашел одни, кажется, подходящие. Композитор Кончини. Какая чудная мелодия – Ave Maria!

На другой день были прогулки по парку, днем занятия виолончелью, посещение баритонального тенора Дюба. А вечером, конечно, или концерт, или театр. «Свадьбу Фигаро» друзья прослушали уже множество раз. Возвращаясь в гостиницу, граф весело напевал: «Фигаро здесь, Фигаро там».

А мальчик Моцарт за это время уже написал оперу, как ни странно, «Дон Жуан».

Более четырех лет Николай Петрович прожил в Европе, изучая разные искусства и все более погружаясь в мир тетра. Четыре года пролетели быстро. Настала пора возвращаться. Наши путешественники возвращались не сухопутной дорогой, а морем. В Гавре сели на корабль, и через пролив Ла-Манш, через Северное море, затем Балтика и Петербург. Не зря Петр отстаивал право России на выход в Балтийское море. Возвращаясь в Петербург заходили в европейские морские порты – в Голландии, в Дании, в Германии, в Швеции…