Однако как и кто поведал мне о дальнейшей истории фельдмаршала? Как продолжилось знакомство и мои встречи и узнавание судеб двух знаменитых фамилий? Это был писатель Сергей Михайлович Голицын. Как всякий писатель, он обладал большим воображением и поведал мне, как, по его представлению, могло бы состояться продолжение истории Бориса Петровича Шереметева и Брюса.

Девиз рода Шереметевых, начертанный на их гербе: «Deus conservat omnia» – «Бог хранит все». Сергей Михайлович известный писатель (он называл себя «советский князь»). Он единственный, кто запечатлел образы «униженных и оскорбленных» бывших князей и графов. А поддержку получал от своих читателей, взрослых и детей. Назовем хотя бы несколько его книг: «Сорок изыскателей», «Городок сорванцов», «Страшный Крокозавр и его дети», «Сказание о белых камнях», «Записки уцелевшего», «Записки беспогонника».

Это было то ли на Воздвиженке, то ли в Кускове. Усадьбу Кусково в 1715 году за двести рублей приобрел Владимир Петрович Шереметев. И сразу кусковскую усадьбу передал Борису Петровичу, у которого к тому времени было уже четверо детей. У кого была она приобретена за двести рублей? Тут мы сталкиваемся с фамилией, от которой трепещет сердце, это Пушкин Андрей Кириллович.

Через три года, в 1718 году, над Россией разнесся страшный слух о том, что царевич Алексей удалился за границу и намеревается там собрать войско и пойти с ним супротив своего отца. Сторонников у него было предостаточно: вся старинная Москва любила прежние времена и ненавидела новый город Санкт-Петербург. Но Петр был не только великий государь, он был и великий демократ – просто так посадить сына, царевича Алексея, в какую-то крепость без согласия сподвижников он не мог. И потому назначил заседание Сената на ближайшее время. Явились все, однако именно фельдмаршал, граф, первый кавалер первого Мальтийского ордена туда не приехал. Он написал царю, что чувствует себя так плохо, что так опухли ноги и задерживается дыхание, что не может выехать. Царь прислал майора Измайлова удостовериться, правду ли пишет граф. Тот отписал как есть. А Шереметев написал свои слова, которые вошли в правило всех потомков династии: «Я рожден царю служить, а не кровь его судить».

Болезнь Шереметева после этого усилилась, он впал в меланхолию, можно сказать, в хандру. Его охватила обида не только на царя, но и на Якова Брюса. Он сидел в кресле любимом, смотрел на верхушки деревьев – на лиственницы, липы, клены, над которыми плыли и плыли белые облака. Они были большие, похожие на диковинных зверей, на медведей, на гигантов, а затем становились меньше и вдали были совсем невелики – будто перья или пух птицы. Он сидел и мысленно разговаривал с Яковом Брюсом, не только сам ему говорил, но и слышал как бы его ответы.

Брюс: Борис Петрович, виданное ли это дело – не подписать царский документ Сената? Знаю я твои правила, твои решения. Может быть, это даже диктует вам ваша вера православная. Я придерживаюсь другой веры, лютеранской, и она легче поддается обстоятельствам жизни. Что бы стоило тебе, Борис Петрович, письменно подтвердить свое согласие с решением царя?

Шереметев: Я рожден царю служить, а не кровь его судить. Не могу одобрить решение царя, он же сын его, я же помню, как перед Полтавой приехал царевич со своей ротой из Нижнего Новгорода совершенно больной. А Петр Алексеевич пришел к нему в шатер и сидел у его постели. Царевич в лихорадке, а Петр сидит рядом и вырезает из дерева фигурку для больного сына. Яков Вилимович, человек ты великий, разумный, много премудростей знаешь, и астроном, и химик, и потому спорить с тобой не хочу.

И, снова глядя на бег облаков, Шереметев взмолился: «Господи, помоги моей жене Анне воспитать детей так, чтобы все они поняли меня и внутренние мои законы и впитали мои мечты и стремления: служить Отечеству, России, не предавать товарищей, любить растить детей своих. Понять, что за их спиной стоят их предки, и боярин Василий Борисович, и два Ивана – Меньшой и Большой, и другие. Они давали мне силу. Пусть они помнят, как Василий Борисович погибал в плену и как Иваны не боялись спорить с Иваном Грозным. И не забудут про день Полтавской баталии в июле 1709 года!»