В один из последних мартовских дней 1719 года по дороге из Москвы в Петербург двигался траурный поезд. Шесть лошадей, покрытых черными попонами, запряженных цугом, медленно шли по начавшей таять дороге.

Солдаты Преображенского и Семеновского полков сопровождали закрытый катафалк, обитый синим бархатом и серебряными позументами.

Наконец на седьмой день поезд прибыл в новую столицу. Остановился возле Фонтанного моста, у шереметевского дома. Гроб был выставлен для прощания в нижней зале, обтянутой черным сукном.

Толпы простого люда заполонили Фонтанку.

Прибыл государь и следом за ним все важные персоны государства, сенаторы, сановники и иностранные посланники в темных одеяниях. Царь долго в неподвижности стоял возле гроба. С другой стороны – молодая вдова фельдмаршала, окруженная детьми, испуганно глядевшими вокруг. О чем думал Петр? Наверняка о великих потерях, случившихся в последний год, о безмерности своей печали и тщете усилий. О том, что лишился он сразу двух наследников: после «большого царевича» скончался любимый Шишечка, некому теперь по мужской линии наследовать трон. Думал и о царевичевом деле, о том, что пресек заговор, – нет ни побежденных, ни победителей. Может, оттого-то и уклонялся Борис Петрович от участия в сем деле?..

На Фонтанке выстроились солдаты, раздался условный звук трубы, задрожали мелкой дробью барабаны – и процессия двинулась в сторону Александро-Невской лавры. Около двух верст туда, а шли долго, полдня…

То была не просто дорога к лавре, то была дорога их общей жизни… Двадцать лет Северной войны, первые поражения, первые виктории, военные советы, штабы, сидения в палатках и шатрах… Неторопливый, осмотрительный маршал – и царь, как ветер.

Петр воздавал должное старому солдату и в то же время чувствовал вину свою. Сердит, гневен был на него в последний год. Зато теперь… Похоронами этими поднят фельдмаршал на государственную высоту. Завещал похоронить себя в Киеве, в Печерской обители, рядом с сыном? Читал царь ту его бумагу: «Желаю по кончине своей почить там, где при жизни жительства иметь не получил». «Не получил». Оттого, что задумал стать монахом, да – слава богу! – не дано на то изволения, – и славно: вон жена-красавица, теперь вдова, дети… «Хорошо, кабы воспитывались они вместе с царскими внуками, сыном и дочерью злосчастного Алексея», – подумал Петр.

Первый русский фельдмаршал, Первый граф, Первый кавалер Мальтийского ордена! – и место ему в Петербурге, в новой Александро-Невской лавре… Переменил царь волю фельдмаршала, пользуясь оговоркой в завещании: похоронить просил Шереметев в Печерской обители «или где воля Его Величества состоится». «Воля состоялась» – тут! Ради государственного интереса выдающиеся люди России отныне будут здесь почитаться людской памятью.

Тих и короток шаг Петра. Будто надеты на него кандалы. Кандалы те – Россия, и он ее раб… Одна половина кандалов – страна до Уральских гор, европейская, другая половина – Азия. В единении тех двух миров, Запада и Востока, и всех великих и малых народов, населяющих те миры, и заключена небывалая предназначенность Земли Святорусской, державы его. Ведомо это ему, открыто тайным замыслом, другим неведомо, а Борис Петрович сие понимал.

Царь искренне скорбел о смерти фельдмаршала, сожалел, что многие печали принес ему в последние годы. Сиднем сидя в Москве, писал сподвижник его в Петербург, жаловался, что одной ногой стоит в могиле, что нет ему царского благоволения, ждал писем, но Петр молчал в ответ, не верил его хворобам, думал: не желает граф отягчать свою душу судом над царевичем. Только потом, когда послал за ним Измайлова с докторами и тот отписал – мол, болезнь «гораздо умножилась: опух с ног до самого пояса, дыханье захватывает, и приобщали его Святых Тайн», – тогда лишь поверил. Более того, велел графу ехать в Олонецкий край на воды лечиться, да только уж было поздно…

Медленно шел Петр во главе траурной процессии, отдавая последний долг своему сподвижнику. Умен, начитан, образован, никогда не лукавил, разумно мыслил, – вот бы кому с легким сердцем наследовал Петр свой трон! – молодому Борису Петровичу… С кем теперь говорить, с кем думать. С кем спорить? Нет больше старого товарища, Но храбрость его и верность Отечеству всегда будут памятны…

Отслужил службу митрополит, состоялось отпевание в недостроенном соборе Александро-Невской лавры. Мужские голоса в суровом знаменном распеве устремлялись к небу: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…» Все более печалился Петр. Если жизнь – огонь, то память – дым, но долго ли он виден? Минует день, другой, неделя, месяц – и тень фельдмаршала растает, дым развеется. Теперь говорят слова громкие, страстные: мол, безмерно горе, истинный герой есть Шереметев, иностранные послы честь оказывают, сановники, генералы, но что потом?.. Не так же ли и его, Петра, погаснет огонь жизни? Развеется дым, забудут, а хуже того, оболгут, обвинят… Денно и нощно старался, сеял семена – на каменьях, на болоте, на пашне: взойдут ли они? Ну как похоронят не только тело его, но и дела, а имя наполнят лжами?..

За похоронной процессией в самом конце шел человек в черном парике, с печальным лицом, опущенными вниз глазами. Это был граф Яков Вилимович Брюс.