Через год или полтора мы застаем Григория Строганова в Петербурге.

В Усолье Егор учился всему дома с учителями, в том числе обучался французскому, испанскому, итальянскому языкам. Так настраивал его именитый дядя, граф Александр Сергеевич Строганов. Прошло года три, но Григорий еще помнил встречу с тем непонятным господином.

Однажды он шел в Петербурге по набережной. И вдруг ливанул дождь. Где переждать его? Конечно, у дяди в доме, во дворце Строгановых. Он постучал в дверь. Швейцар открыл ему.

– Здравствуй, братец! – Григорий уже намеревался шагнуть в прихожую, но… дворецкий прикрыл перед ним дверь:

– Извиняйте, ваше благородие, Григорий Александрович! Принимать никого не велено.

Григорий оторопел:

– Я не прошу аудиенции, мне надо переждать дождь.

Швейцар взглянул на список тех, кого можно пропустить:

– Вашей фамилии здесь нет.

– Что же мне делать в такой дождь?

– Да вот, пожалуйста, флигель, там тепло и сухо. Вы можете переждать там.

Григорий в раздражении. Чуть не ударил швейцара. Ведь в этом дворце есть его комната. Швейцар его не узнал?

Но тут у подъезда остановилась коляска, из нее выскочил человек в черном плаще, показал какую-то карточку (письмо) – и дворецкий распахнул перед ним дверь. Внешность человека была незнакомая, но она ярко запечатлелась в глазах барона: узкое лицо, черные волосы, зализанные ко лбу, длинный нос…

Григорий был поражен… Как это понять, в чем провинился он перед светлейшим графом? Или там что-то тайное?

Разозленный, он заскочил во двор, обошел его и оказался возле окон кабинета, где обитал сам хозяин – граф Александр Сергеевич Строганов.

Перед ним стояли какие-то статуэтки. Приглядевшись, Егор узнал только силуэт Нефертити и бюст Клеопатры. Граф отодвинул их от себя и сделал несколько шагов по кабинету. Тут же распахнулась дверь в залу. Там сидело человек семь или восемь в полном молчании.

Вот они склонились над каким-то предметом в центре стола. Кажется, это был большой круг, в центре которого был треугольник. Но тут граф повернулся назад и затянул тяжелую штору, за которой скрывался Егор. Григорий еще больше разозлился.

Это, конечно, масоны. Он слышал рассказы о масонах в доме Лопухиных. Тайны, тайны, тайны. Там все было по-другому. Человек должен был раздеться, произнести какие-то слова. И тут на его голову опускали плотный колпак и наставляли на глаза что-то острое. Мало того, после клятвы и речи самого мастера на обнаженном плече новичка ставили печать. В этой печати – круг, внутри которого треугольник. Все было очень строго. А тут у Строганова перебирали какие-то скульптуры.

Он вспомнил свое посещение господина в хижине с фисгармонией и парусником на стене. Там было другое. Он делал добрые дела. Он говорил тогда, что только тот человек, кто сделал три добрых дела, и если грешил, то покается. Только тот, кто занимается нравственным усовершенствованием, достоин вступления в масонскую ложу. Оказалось, что этот человек, который одолжил денег, построил мельницу и дом человеку нуждающемуся, позже исчез из этого места.

Поразмыслив над этим, барон подошел к флигелю. Открыл и грубо захлопнул дверь.

– А ночевать ни в твоем флигеле, ни в твоем дворце я не буду, – чуть не вслух прокричал Егор.

Раздосадованный и разъяренный Григорий Строганов, не разбирая луж и дурных булыжников, помчался – куда?

«Я докажу высокомерному графу, что я тоже Строганов и могу заседать в тайных ложах. Не пустили меня к себе!»

Куда он отправился? К зданию Горного училища на Васильевском острове. Он был студентом уже второго года обучения. Там ему нашлось место, провел он там не только эту ночь, но и следующие.

Его лакей по имени Семён обихаживал его каждое утро. Семёном звали не только лакея, но и студента по соседству звали Семёном. Поэтому лакея стал он называть Васькой.

В том же месяце Григорий вернулся в графский дворец, но совершенно другим. Не открыл дяде, где он был и что видел. О прошлых переживаниях ни слова. Граф же не задавал вопросов.