Летние, жаркие дни Мария и Григорий проводили в Швейцарии, у подножия Альп. А когда спадала жара, перебирались в Рим. Снимали апартаменты на одном этаже в полюбившемся отеле, отдыхали, любуясь деревьями, напоминавшими своей ярко-зеленой хвоей и плоскими кронами с темными стволами карточные столики на тонких, причудливо изогнутых ножках. Силуэты пиний, так часто встречающиеся на живописных полотнах эпохи Возрождения, четко вырисовывались на фоне темного янтарно-сиреневого неба, перенося своим видом в античные времена и напоминая о древней истории.
Граф просыпался рано. Он выходил на балкон и рассыпал хлебные крошки для птиц. Через неделю они привыкали, и с одной птицей, величиной с русского воробья, голубой грудкой и черно-белыми бочками, даже подружился. Она садилась к Григорию на плечо, клевала его орешки, то с любопытством, то с недовольством взглядывала наверх, подбиралась к его усам. В его годы многие ленятся брить щеки, отращивают бакенбарды, но Григорий все еще аккуратным манером ухаживал за пышными усами, а в руках держал легкую, изящную тросточку и перемещал ее красиво, без натуги: а как же иначе вести себя рядом с царской дочерью, которой муж должен соответствовать.
И ровно в полдень чудесная русская пара завтракала в траттории неподалеку и отправлялась на прогулку к священным римским местам. Иногда в экипаже, а чаще своим ходом. Их белые полотняные платья выделялись среди сплошных посадок, и графу казались висящие на деревьях апельсины маленькими солнцами. Спускались к римским развалинам, к термам Каракаллы, заросшим какой-то густой высокой травою. А у Марии в памяти всплывали времена Римской империи, имена Агриппины, Ливии, второй Агриппины – тогда правили Римом женщины, пока не дошла очередь самой отвратительной – Мессалины.
У графа, возможно, возникало сравнение римских императоров с императором Николаем, отцом супруги. Сколько бы ни препятствовал им Николай – Мария не позволяла себе коснуться отца ни одним худым словом, даже теперь, на третий год после его кончины. Григорий – тоже.
Ходили слухи, что Николай отравлен или специально его привели к смерти, но дочь говорила: «Он умер, потому что не мог перенести поражение в Крымской войне».
Изучение портретов рода Строгановых убеждает нас, что они были довольно красивыми. Мало того, иконописцы пробовали писать свои иконы не со строгих византийских парсун (икон) с изобилием черноты. Строгановские иконописцы взяли тон мягче, легче, многообразнее, а черты лица просто списывали с одного или другого представителя семейства Строгановых. Сохранились воспоминания о встрече Петра Первого с иконами строгановского письма. «Однако, не писал ли этот мазилка икону с тебя?» – лукаво заметил государь.
…Самым лучшим временем в римских каникулах, разумеется, были вечерние часы. Сверху пламенели в закате апельсины, напоминавшие солнце и дававшие графу уверенность, подталкивавшие к увлекательным рассказам и сказкам для Марии.
Однажды вечером она постучала в его номер и объявила:
– Buona sera, добрый вечер, мой повелитель! Я пришла, чтобы выслушать очередную сказку из вашей жизни. Чем кончилась встреча Петра Алексеевича с каким-то вашим предком?
– Это было в Нижнем Новгороде. Царь уже дал титул Демидовым и Строгановым, назвав их «именитые люди». Как звали нижегородского голову? Кажется, Акинфий. Он был недурен собою, как все Строгановы, воспитан и умел грамотно составлять слова. Царь сразу это оценил, похвалил. Однако потом вгляделся в лик Акинфия и тут же в икону апостола Павла, обнаружил немалое сходство. Еще раз приблизился к окну, и, как бы обнаружив подлог, обман, Пётр осердился, да не на шутку. «Какой же у тебя мазилка, однако, сей иконописец, вижу я, не святой образ пишет, а тебя самого, своего хозяина и господина?! Льстецами окружил себя? Ишь ты! Красавчик, глаз не отвести, не страдалец. Эээ, брат, не дело!» Он оглядывает гостя.
А на иконе строгановского письма не только лики святых, но и природа, что было нехарактерно для того времени. Строгановский стиль в иконописи – отдельная тема, мы его здесь не касаемся.
Мария осталась довольна сказкой-присказкой графа, вскочила и устроилась рядом на просторной софе. С тех пор и пошли вечерние посиделки и графские истории из знатного его рода. Нередко царская дочь являлась с сим сладостным обращением: «Я готова, мой повелитель!» – и Григорий Александрович, можно сказать, превращался в Шахерезаду.
С особым блеском, красивостью, выдумкой передавал любимой женщине другую сказку. Вроде все секрет, но не тайна.
…Над верандой графских апартаментов раздалось пение некоей птички, развеселое, надо сказать, пение. Услыхав его, Григорий вскочил и покрошил что-то на перила:
– Мария, Мария, я не сочиняю, но там, в густом уральском лесу, мой дедушка Григорий Александрович слышал точно такое же пение. Мало того, маленькая птичка взглянула на него и перелетела через несколько берез, присела, снова повернула голову в его сторону и опять зачирикала. Она как бы указывала путь, а он следовал за ней. Чирик-чик-чик, фить-фить-фить… Не быстро, не скоро, но провела эта сметливая пташка через немалого размера расстояние к избушке на курьих ножках, впрочем не вполне курьих. И тут он услыхал другую музыку, а она, словно бы прислушиваясь к тем звукам, скакала и опустилась на тропку, ведущую неведомо куда… Он шел, как будто ведомый внешнею силой. Это было похоже на звуки органа, однако… он все же догадался – это была фисгармония. Что ты думаешь? Он собрался с духом.
– Боже, да ты, должно быть, все это сочиняешь, дорогой! Такого не бывает, – негромко промолвила Мария.
– Это сказка, милая Мария, но и быль. И этого еще мало. Подходя к избушке, он увидал на дорожке перстенек! Большой серебряный перстень с зеленым то ли лазуритом, то ли малахитом в середине.
– И твой дед решил открыть дверцу в ту избушку? Я бы никогда не решилась. Григорий! Ты мой истинный повелитель! Говори же, что это было такое?
Не будем пересказывать беседу юноши со странным старцем. Напомним лишь, что через некоторое время другой проситель из тех мест пришел просить.
Кому-то из бедных выпало еще увидеть на реке рядом с избушкой мельницу, якобы построенную на деньги этого загадочного хозяина избушки. Мало того, обедневший помещик просил помощи, и она ему была оказана – появился у него новый дом взамен сгоревшего. Такие чудеса происходили в том лесу. Потом появились сведения, что это человек не простой, а член масонской ложи, которая называлась «Вольные каменщики».
Мария не любила затянутых историй и настояла:
– Довольно! Что за чудеса! Такого и в сказках не бывает.
Пришлось «повелителю» признаться: случай вывел его деда на одного из братьев Лопухиных, которые были членами масонской ложи и творили такие «чудеса» нарочно, чтобы распространить роль масонов и разнести молву о добрых делах его членов по различным окрестностям… Ведь известно, что каждый человек «сын своих дел», как писал когда-то давно Сервантес.
Рим, Италия – теплое, солнечное место, но и там, бывает, в мае выпадает снег, пинии напоминают столы, покрытые белой скатертью. Темно-зеленые апельсиновые деревья становятся белыми, но фрукты, похожие на маленькие солнца, кажутся еще более яркими – золото, да и только!
К вечеру, как обычно, постучалась Мария и промолвила низким голосом:
– Мой повелитель, я готова слушать дозволенные твои речи и любоваться зимним Римом!
Григорий, глядя на заснеженные окрестности, перенесся мысленно к Уралу, Усолью, где расположена была строгановская контора.
– Но мы же сегодня намеревались вновь поклониться великому Рафаэлю? И тебе не надоели мои сказки? – спросил Григорий.
Она взглянула на него с теплотой и укоризной.
– Я верю твоим пересказкам, они словно из твоей жизни. – Мария коснулась его плеча. Он быстро обхватил ее руки и осторожно, бережно, с нежностью стал целовать.
– Тихо, тихо, синьор, не отвлекайтесь от намеченного, – и присела на кресло.
– Хорошо, но сегодня будет необычная рассказка. Этот снег навевает мне воспоминания. Так вот. Однажды мой дед с батюшкой отправился к северу, по ровной, печальной тундре, где не видно ни одного деревца, даже тени от него. В свой просторный, утепленный чум пригласил их хозяин белых оленей. Гости сидели, тихо переговаривались, ждали, когда появится стадо оленей. Время шло, они пили какой-то довольно крепкий чай, то есть кипяток. Деду было лет пятнадцать. Небо над тундрой белесое, скучное, зато землю уже покрыл снег. Было тихо. И вдруг дед услышал, как все затрепетало, задвигалось, заиграло. Что бы ты думала, моя принцесса, милая Мэри? Что за стук, откуда? Он выглянул, приподняв шкуру чума, и что же? Чум окружили не пять, не десять, а сотни оленей! Они шли все вокруг чума, как будто водили хоровод. Одни олени, и только белые. Голову они держали гордо, откинув к спине чудо природы – покрытые серой шерстью рога. Все двигались, перемещались, олени почему-то не могли стоять спокойно, их рога словно ждали сражения, битвы… Мой дед был в центре какого-то огромного вихря, который словно завлекал его в свое движение. Было сложно стоять, смотреть на них, терялась способность видеть прямо, голова начинала кружиться. Тут хозяин этого чудесного стада, который видел такое не в первый раз, позвал моего деда и прикрыл шкурой вход в чум.
– Чем же дело кончилось? – спросила Мария.
– Через некоторое время гостям пришлось уйти, но мой дед все-таки полюбовался их силой, красотой и непонятной какой-то устремленностью. Это было чудо, какая-то настоящая, природная красота.
Солнце скрылось за римскими величавыми строениями, за пиниями и апельсиновой рощей.
– Красота, – повторил Строганов. – И тут и там красота.
– Однако, милый, в твоем рассказе нет ни любви, ни красавца-храбреца, ни какой-нибудь девицы-красавицы, – Мария рассмеялась, – ни какой-нибудь столичной интриги!
– Интриги? – удивился граф, накидывая на плечи сюртук. – Прохладно. Не стоит ли нам перенести петербургскую интригу на завтрашний вечер?
Марию давно занимали Идалия, Пушкин, история дуэли.
Григорий догадывался, чего хотела Мария. Что ж, следующим вечером он расскажет ей об интриге, что ее так занимала.
Жила-была девочка на берегу синего лазурного моря под теплым веселым солнцем. И все у нее было хорошо. Была она проказливая, но все ее любили настолько, что даже на проказы не обращали внимания. Девочку звали Ида, Идочка, и все ее любили.
У нее были яркие карие глазки и темные локоны, спускавшиеся до плеч. Она была такая хорошенькая, что всем хотелось присесть возле нее и сказать что-нибудь ласковое. А чаще всего: «Красавица ты наша! Какая же ты милая плясунья!» Девочка действительно очень любила танцевать, но не на морском песке, а на полянке.
Городок назывался Лиссабон. И в порту его всегда стояли один или два корабля. Белые паруса на ярко-голубом небе – это очень красиво. Однажды на один из таких кораблей поднялся ее отец и уехал. Куда уплыл корабль, неизвестно. Но мама сказала: «Это очень далеко, но мы с тобой дождемся папу». И они обнялись. Идочке было 4 года. Но вот прошел год, скоро уже и 6 лет, а корабль, на котором уплыл ее папа в матросском берете, все не возвращался.
И тут появился настоящий моряк. Его звали дон Хосе. Он тоже любовался девочкой, играл с ней, учил ее разным танцам с подскоками и хлопками, и они даже танцевали вдвоем. Все было бы хорошо, но мама все грустила и грустила. Конечно, она ждала мужа.
Однажды пришел корабль из далеких земель. Мама Идочки прибежала на пристань, чтобы встретить своего мужа, а дон Хосе остался с девочкой поиграть в прятки в сосновом бору недалеко от дома. Женщина смотрела на корабль, с которого сходили моряки. И среди этих моряков она снова не увидела своего любимого супруга. Расстроенная, она повернулась и ушла прочь. Но так случилось, что он был как раз на этом корабле. Долгие странствия и сражения так изменили его, что она его не узнала. Шрамы покрывали его лицо, да к тому же на голове у него была большая черная повязка. Он совсем не походил на того прекрасного юношу, которого она полюбила и за которого вышла замуж. Теперь он стал настоящим морским волком, за поясом у него был большой пистолет, а на боку длинная кривая сабля. Он-то как раз увидел свою жену. Увидел и пошел за ней. Когда она появилась в бору рядом с Хосе, он закричал: «Ты так и не дождалась меня, неверная» – и выстрелил ей прямо в сердце. Она упала. А дон Хосе схватил девочку и спрятал ее в кустах, чтобы отец не убил и ее. Злодей бросился назад к своему пиратскому кораблю, а девочка осталась с доном Хосе.
У Идочкиной матери была родная сестра – тетушка девочки. И она взяла к себе сиротку. Тетушка была хорошая, ласковая. Она сказала: «Мы уедем из этого городка. Пираты могут вернуться».
Прошло немного времени, и вот уже девочка оказалась в новой семье. Ее новая мама – тетушка Жюли, а ее отец – Теодор Жан. Жить они стали на южном берегу Франции. Возле беседки, увитой виноградником, во дворе был небольшой бассейн. Идочка однажды посмотрела туда и увидела свое отражение. Какое это чистое озеро, гладкое, как зеркало, совсем нет волн. А так как обычные встречные люди почему-то не хвалили ее, как раньше, то Идочка стала сама заглядывать в озерцо, любоваться собой и говорить: «Какая же я красивая!» Ее новый отец уезжал куда-то надолго, а тетушка занималась хозяйством. Виноградник, даже небольшой, требует постоянной заботы. Словом, у девочки началась новая жизнь, и все чаще она любовалась собой, заглядывая в озерцо.
Уже не один раз над их домиком пролетали большие серые гуси. И они, поняла Ида, тоже любуются ею. Однажды первый, самый большой гусь, сказал:
«Полетим, Идочка, с нами в Скандинавию. Там весело, там живут гномы. Там танцуют и поют. Там живет королева – прекрасная, белая как снег».
Белые гуси принесли веревку. Девочка ухватилась за нее, и они полетели на север. Первые, кого она увидела в новой земле, были гномы – в красных шапочках и синих штанишках. Они окружили девочку и начали приплясывать, быстро-быстро перебирая ножками. Ида вспомнила все свои танцы, не удержалась и стала танцевать с ними. Поселили девочку в горной пещере, и каждый вечер один из гномов рассказывал свою новую сказку. Сказки были одна другой лучше. Жить было здорово.
Однажды самый старый гном шепотом рассказал девочке: «Мы живем в горах, прячемся в пещерах. А за ними где-то живут большие, злые тролли. Раз в году они приносят откуда-то большое-большое зеркало и бросают его на землю с самой высокой горы. Оно разбивается на тысячи осколков. И если кто-то окажется на пути этих крохотных острых кусочков зеркала, если кусочек его попадет в глаза, худо сделается тому человеку, охватит его злоба, зависть и месть».
Тут Ида впервые предалась настоящей грусти. Ей захотелось увидеть тетушку, бассейн в доме тетушки Жюли и даже дядю Теодора. Хорошо бы снова прилетели гуси и унесли ее обратно к тетушке.
Долго ли, коротко ли, но гуси вернулись. И когда полетели в южные края, протянули девочке веревочку и забрали ее с собой. Она вновь оказалась в домике с озерцом.
Девочка подросла. Ей было уже 13 лет. Однажды Жюли и Теодор Жан объявили: «Милая Идочка, милая девочка. Мы откроем тебе тайну. Мы должны сказать тебе, что настоящее имя твоего отчима – Григорий. Он русский. Меня же зовут маркиза д’Эга. Я португалка. И мы скоро поедем в Россию, в Петербург».
Нет, она не слышала о такой стране – России, только однажды она слышала о городе Петербурге.
Семья переехала в Россию. Девочка оказалась в большом доме. Теперь ее звали Идалия Григорьевна. В доме жила племянница Григория по имени Натали. У нее не было темных прекрасных локонов, как у Иды, не было таких блестящих карих глаз. Ида почему-то невзлюбила ее, не хотела она видеть, что у той была своя красота. Голубые глаза, белокурые волосы, тонкая талия.
Когда Идалии исполнилось 16 лет, Григорий Строганов пригласил ее на петербургский бал. Первый бал в честь 16-летия. И здесь, на балу, кавалеры начали приглашать дам на первый танец. Но вот ужас! Всех пригласили, в том числе и кузину Натали, а Идалия так и осталась сидеть одна. Вот это был удар! Она отвернулась. Тут охватившее ее чувство зависти переросло в злость.
Что удивительно. Ее тетушка подвела к большому зеркалу двух девушек, Идочку и ее кузину, и воскликнула: «Боже мой, какие же вы красивые! И прически, и ваши бальные платья – все великолепно».
Лицо кузины озарилось счастьем. Но Ида, что случилось с ней? Лицо помрачнело, нахмурилось, и что-то мстительное блеснуло в глазах. Тетушка Жюли (в России она получила имя Юлия) даже приобняла ее, чтобы утешить.
Шло время. Теперь, когда кузины оказывались рядом, Иду охватывало раздражение и злость. И она старалась реже бывать в ее компании. Тут как раз поступило приглашение во французское посольство для тех девушек, которые знают французский и испанский языки.
В посольстве на приеме они увидели совсем юного, неотразимой красоты кавалера. Он был галантен, любезен. Прошел один круг танца с Идалией и второй с Натальей. Было еще два танца – менуэт и мазурка. И тот и другой он танцевал с Натали.
И вот, как женщина хитроумная и догадливая, она сама подошла к посланнику Геккерну и о чем-то заговорила с ним. Посол и его собеседница показали пальцем на угловую колонну и стоявшего за ней темно-курчавого невысокого молодого человека. Он не отводил глаз от Натальи. Идалия с подозрением посмотрела на него и отвернулась. Это был Пушкин. Вот он пригласил Натали, и они вступили в круг танцующих. С каким упоением Натали в своем пышном белом платье кружилась в темпе вальса!
Идалия нервно раскрыла свой веер, резко отвернулась и, не дослушав последних слов Геккерна, удалилась.
Посмотрим, что же было дальше. В одной светской гостиной этого вечера собралось несколько девушек. Пушкин каждой написал по несколько строчек-посвящений. Когда дошла очередь до Идалии, он вдруг спохватился, отложил альбом, не написав ей ни строчки, и куда-то удалился. Чувства злобы и ненависти Идалии после того вечера стали еще сильнее. А вместе с ними пришла мысль о мести. Пришла и уже не уходила.
Когда нашей красотке исполнилось восемнадцать, она стала женой военного с капиталом – богатство, блеск драгоценностей с детства ее влекли, так же как общение с высшими слоями общества.
Замужнюю даму стали называть Идалией Григорьевной, виконтессой, она бывала даже в Зимнем дворце. Однако не разделяла похвал кумиру светских дам, известному поэту по фамилии Пушкин.
Знакомство Идалии и Геккерна не прервалось, а продолжилось, и через несколько лет, когда Пушкин и Натали поженились, оказалось, что Геккерн и Идалия снова вернулись к любимой теме – как проучить Пушкина.
Тем временем во французском посольстве в Петербурге появился рядом с посланником Геккерном его то ли секретарь, то ли родственник по имени Дантес. Все герои этой сказки на месте? – значит, можно обратить свое мстительное желание в реальность…
Новые факты, подробности подталкивали. Во-первых, Дантес оказался неотразимым, и «виконтесса» тут же в него влюбилась. А он? Ничуть! Он, оказалось, был так одержим женой того самого Пушкина, что не скрывал безумной своей влюбленности в Наталью Николаевну, он не мог просто с ней танцевать в Аничковом дворце – он должен ее увидеть и открыться! Его околдовали чуть косящий взгляд Натали, ее тонкая талия и особенно кроткое, какое-то ангельское выражение лица. Он просто заболел, и казалось, что болезнь эта может пройти, только если он увидит предмет своей страсти наедине и откроется ей. Он с детских лет привык осуществлять свои намерения и до сих пор отказа не имел. А тут!..
И как же здесь пропустить известную всему Петербургу историю о том, как Идалия Полетика завлекла в свою квартиру красавца – сына французского посланника и на тот же час пригласила кузину Наталью. Геккерн счел, что встреча с «предметом вожделения» Дантеса, лишь их встреча с Натали не приведет к каким-либо последствиям, и поведал все Идочке. Она пригласила Натали к себе домой, туда же позвала и Дантеса, а сама устроила все так, чтобы под благовидным предлогом удалиться и оставить их наедине. Вот так осуществила свой гнусный замысел Полетика.
Говорили, что он бросился на колени и не отпускал ее рук до тех пор, пока на ее крики о помощи не прибежала служанка. И на этом закончилось? О, если бы! Нет, слух дошел до Пушкина. Натали прибежала в замешательстве к мужу. Бросилась на колени. Но человек африканских страстей, возмущенный великосветским обществом, долго не мог прийти в себя. А впереди было еще сватовство Дантеса к старшей сестре Натали – Екатерине. Немыслимо, чтобы этот человек вошел в его семью!
– Об этой позорной истории я слышала! – воскликнула Мария и села так близко к рассказчику, как только было возможно. И лицо ее обрело истинно гневное выражение: губы сжались, глаза сверкали, расширились, она была полна возмущения. – Эта дама – отвратительное создание!
Григорий воскликнул:
– О женщины, коварство ваше имя, – и улыбнулся Марии примирительно.
(Тут автор просит разрешения читателей перенестись в дни своей молодости и поведать: в 80-е годы на выставке я увидела гравюру с изображением Марии, дочери Николая I. Это была неотразимая красавица, в черных локонах, со сверкающими в гневе глазами.)
Тот вечер влюбленных на балконе показал Григорию яснее саму Марию, которая сама отличалась сильным характером. Мария, дочь своего отца, приникла к Григорию Строганову во всей вдруг охватившей ее нежности и долго не покидала его апартаменты.
В один из дней они вернулись с прогулки, Мария была расстроена чем-то. Григорий спросил ее, что случилось.
– Ты сегодня опять смотрел на Апраксину.
– Как? Какую Апраксину? Я даже не понял, что мы ее встретили.
– Неужели ты думал, что я не замечу? И это уже не в первый раз. Когда мы встретили ее в галерее Уффици и ты так пристально глядел на нее, так долго… – Она была так возмущена, что просто не могла продолжать говорить. Смотрела на него снизу, наклонив голову, и была необычайно похожа на своего отца.
– Да как я мог! Уверяю тебя, ты ошибаешься, мой друг. Я не могу отличить Апраксину от Бутурлиной. К тому же Апраксина, эта огромная толстуха, похожа на клумбу в том платье с огромными цветами.
Григорий по-прежнему оставался привлекательным мужчиной, который в прошлом пережил не один бурный роман, и с этим следовало считаться.
В тот вечер она не ушла в свои апартаменты. Мы не знаем наверное, известно только, что через несколько месяцев появился новый человечек, которого Мария назвала Григорием.
Через несколько дней она сама заговорила об этой «мерзавке»:
– Что она еще придумала, или на том кончилась ее месть?
– В жизни или в сказке? – прищурился, поглаживая усы, Григорий.
– Как хочешь. – Она положила голову ему на плечо. – Как захочешь.
…Добрые дела творятся легко, хотя и с усилиями, а злые не только старят, окружают злопыхателя болезнями, но и сокращают жизнь.
– Осенние ночи в Петербурге – начал Григорий Строганов, – черны, как в животе у черта. – И раз глубокой полночью на одном из островов прекрасной столицы неразличимо пролетела то ли летучая мышь, то ли сова. Еще одна, еще… Все скопились под фонарем. Сильные совиные крылья замахали, загремело что-то – на перилах ограды, один за другим, легли желтые листы. Тут же совиные, а может быть, мышиные крылья, в крыльях их оказались гусиные перья, закашлялись, захрипели мужскими голосами, но их сразу перекрыл женский злобный хрип. Можно было различить скрип перьев и капризный, в то же время властный женский голос: «Каждый из вас, если вы еще не забыли мои повеления, пишет, называя моего врага Рогоносцем. Отдайте листки, а я знаю куда их отнести».
– Негодяйка! Мерзавка! И ты, мой супруг перед Богом и Отечеством, – ее родственник? Это возмутительно, ваше сиятельство! – Мария даже вскочила и так взмахнула рукой, словно хотела дать любимому пощечину. Однако он успел схватить ее руку и стал покрывать поцелуями.
– Но мой дед заплатил карточные долги поэта, а твой отец, Николай Павлович, имел с Пушкиной долгую беседу и тоже оплатил долги ее мужа…
– Как? – Мария снова вышла из себя. – Как? А зачем он делал карточные долги, к чему не знал, что когда-то придется отдавать, да нечем? Мой батюшка не позволял себе такого.
Григорий ответил осипшим голосом:
– Но твой батюшка не писал таких стихов, как Пушкин. Успокойся, милая!
Архивы полны загадок и тайн. Занимаешься одним Григорием, встречаешь другого. Григорий – соляных дел мастер – наш герой, он уже стар. Но все эти истории-сказки он поведал своему сыну, а тот своему, которого звали так же, как и нашего героя, – Григорий Александрович.
Читатель, конечно, понял, что сказку эту сочинил сам Григорий Строганов-младший в тот вечер, когда Мария сидела на балконе, а он увлекал ее, как Шахерезада. Это было в Италии. Вокруг стояли стройные пинии, пышные фруктовые деревья, и среди них яркие, сверкающие как маленькие солнца, виднелись апельсины. Мария внимала баритональному тенору, быть может, любовалась его пышными, как у отца, усами, волнистой шевелюрой и размышляла что здесь правда, а что вымысел.
Не напомнит ли нашему читателю Идалия Полетика образ леди Винтер из романа Александра Дюма «Три мушкетера»? Они вполне могли бы конкурировать. У Дюма все сосредоточено на подвесках, а русскому автору всегда хочется покопаться в причинах, то есть в детстве, в воспитании героини. Вот почему родилась такая сказка, которую баловали все и которая стала своенравной и самоуверенной до крайности.