Редкостное петербургское утро: чистое небо из светлой лазури и тишина. Мрачноватый Исаакиевский собор, почти законченный, но тут и там что-то покачивается и повизгивает. Редкие прохожие, над ними белые округлые облачка, окрашенные восходящими лучами солнца. И золотым, и серебряным, и хочется сказать: «Злато-серебро, посвети, не уходи хотя бы несколько минут».

Из-за угла выступил человек, словно существо из волшебной сказки или неведомого материка. Он в темно-синем плаще, закрывающем его с головы до пят. Такие плащи-накидки носили лет сто назад в операх Моцарта. Кажется, их называют «плащ альмавива». На голове – круглая шляпа, опущенные поля, лицо скрыто. «Испанский плащ» обогнул Исаакиевский собор, остановился и устремил взгляд на белый изящный дворец. Его называют уже Мариинским. Прекрасное театральное сооружение тоже называют Мариинский театр.

Петербургские жители знают женскую гимназию с тем же определением. А мне, автору, известен и еще филиал женской гимназии в сотне-другой от Петербурга, в Малой Вишере. Туда во время революции судьба забросила мою матушку после мытарств и смертей отца ее и матери, об этом можно прочитать в книге «Татьяна, царевич и фрейлина».

Однако – последуем за темным плащом без рукавов и шляпой, закрывавшей лицо. Он приблизился к Мариинскому дворцу, один и так, чтобы не быть замеченным. Медленно, чуткие шаги, ровная поступь мягких сапог. Еще и еще. Круглая шляпа закрывает лицо, но время от времени он взглядывает на окна. Секунда, минута – и назад, привычный шаг. Его не заметили – и хорошо. Некая фигура, лицо не узрели. Говорил, что поднимается по утрам очень рано и глядит, глядит на восходящее солнце. Что же, он может скомпрометировать. И странная фигура в плаще и шляпе удалилась.

…Когда и где между красивым и обаятельным Григорием Строгановым и дочерью царя Марией проскочила молния любви – неведомо. Мне кажется, правдивы сказки об амуре-купидоне с картины некоего художника в Павловском дворце. Амур точно прицелился, и его стрела коснулась двух сердец.

Григорий знал о помолвке, потом и о свадьбе Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского. Узнал, увидел супругов и во дворце, и на светских раутах. Мария казалась точной копией отца, а герцог – прекрасно воспитанным супругом. Он имел большую склонность к Уралу, даже был инженером и часто время свое проводил в изматывающих российских дорогах и изучении полезных ископаемых.

Мария же всерьез занималась живописью, а со временем стала президентом Академии художеств. Она никому не подчинялась, кроме отца, и оставалась независимой женщиной. Но та стрела купидона так глубоко вошла в ее сердце, что в конце концов, через годы и годы, тайная страсть обозначилась.

И снова всплыли безглагольные стихи Фета. На этот раз в Царском Селе, в пору цветения сирени.

В памяти пронеслись строки Фета: «Шепот, робкое дыханье…» Не нужны влюбленным ни глаголы, ни эпитеты. Молчание, только молчание. Да еще ветка сирени. Мария оторвала упругую пахучую ветку и покачала ее в руке. Григорий то коснется губами ее пальцев, то, покоряясь запаху (он всегда был неравнодушен к ароматам), безжалостно откусывал один за другим пятилепестковые цветки.

А руки ведут свой собственный, особый разговор. То она, то он прикасались к лицу, плечу, шее друг друга. Тени от деревьев царскосельского парка закрывали от любопытных глаз. Сирень окружена, но вот открылась идущая вдоль широкая липовая аллея. Публика насыщалась ароматом, готовилась ко сну. Но что такое впереди? Мария остановилась, вцепившись в локоть Григория, и он услышал ее испуганный шепот:

– Это они, ты видишь, царская карета!

Там были ее отец и мать.

– Скорее назад, в сирень! – выдохнула принцесса, и они покинули аллею, бросились туда, где росли высокие и пышные кусты.

Со стороны это могло быть смешно, но беглянка, крепко держась за Григория, опасаясь, что их увидит Николай, бросилась в траву на коленях, и только тут перестали бешено биться их сердца.

Только так, в смятении и страхе удавалось влюбленным видеться. Муж Марии, герцог Лейхтенбергский, как мы уже писали, часто бывал в разъездах, к тому же в последнее время болел, и доктора поставили печальный диагноз – чахотка.

В лучшие времена (допустим, в XX–XXI веках) можем себе позволить многое, но Григорий и Мария не позволяли себе ничего, кроме тайных объятий и искания пальцев.

Он терпеливо ждал, когда разрешится ситуация. И дождался: чахотка унесла в те года прекрасных молодых людей, но более девиц.

Как писал один очевидец, на другой же день после прощания с герцогом Лейхтенбергским наши влюбленные уже были в храме… Венцы венчали их головы – и состоялась скрытая помолвка и еще более скрытая свадьба…

Время неумолимо шло и шло, но любовь Григория и Марии оставалась тайной. Истинно православные, они не могли себе позволить перешагнуть через границы запрета венчания. Не стало герцога Лейхтенбергского, сдалась на милость болезни Юлия Павловна – но влюбленные знали: есть отец, император, если он узнает, то может расторгнуть их союз.

Но наступил 1853 год, разразилась война, и это в итоге оказалось смертельным для Николая – сильный, бесстрашный царь, никогда не раскисавший, вдруг оказался доступным для болезненных страхов, они так рьяно на него набросились, что он был готов чуть ли не покончить с собой…

Мария окружила отца всем богатством любви. Григорий страдал в отдалении.

Похороны, траур, слезы, растерянность царили вокруг Зимнего дворца в те самые месяцы, когда шла отчаянная битва за Севастополь. Лучшие люди, настоящие патриоты, сражались под командованием Корнилова и Нахимова. Сергей Строганов – в первых рядах.

Что касается старшего Строганова, то, кажется, был по-прежнему одержим Марией, крутился с боку на бок, почти не спал…

Но и войнам, и ожиданиям когда-то приходит конец – и вот по окончании траурных дней Григорий и измученная Мария чуть ли не сразу обвенчались и отправились за границу. Излюбленными городами стал Рим, где можно затеряться, и Лозанна, где было тихо и хорошо.