В салоне Юлии Павловны было не то чтобы людно, но в центре сидела художница Виже-Лебрен. Она побывала на Воробьевых горах, увидела бескрайнюю столицу, заснеженную и сверкающую. Белые избушки, похожие на скандинавских гномов, и над этим царствовали купола церквей – голубые, серебряные, золотые! Художница была в восторге, но словно бормотала что-то: мол, никакому художнику никогда не удается изобразить это на холсте.

– В Москве мне дали человека, который носит мои краски и мой мольберт. Имя моего раба – Пётр, и он тоже восхищался красотой заснеженной Москвы, – говорила все такая же моложавая, оживленная, как и тогда в Париже, художница.

Она написала тогда портреты обоих братьев.

– В окружении милых дам, ее подруг, – вспомнил Григорий – И мне, надо сказать, удалось в немалой степени их удивить…

Теперь, в Москве, барон Григорий Строганов, получивший не только титул графа, но и немалое количество орденов, был человеком весьма занятым. Жил в Петербурге, ибо обязан быть при дворе, но то и дело появлялся в Москве, у сына, да и свой дом имел на Маросейке. Звало их общее дело, большой план, начертанный еще в 1825 году, прямо под конский топот и солдатские построения мятежников 14 декабря 1825 года. Война с неприятелем – к ней всегда был готов Сергей Строганов. Отец же его разбирался в дипломатических хитросплетениях, знал языки, умел пользоваться словом.

Благодарение силам небесным: любовь, настигшая его в Мадриде, не заставила его терять разум. Впрочем, в ненастные дни и ночи мелькал образ, напоминавший Кармен, фламенко и что-то демоническое. Он злился на себя: «Как смеешь, ты не дон Жуан, не Байрон, а она молода и прелестна».

Однажды заговорил на эту вроде бы запретную тему с сыном.

– Сережа, признаться откровенно: да, у тебя прекрасная жена, покорная, она как бы твое отражение. Но неужели никогда не возникало желания потерять равновесие, покой из-за какой-нибудь красавицы?

– Мой дорогой папа, – отвечал, вероятно, «правильный» сын, – помнишь, мы с тобой как-то читали двух философов. Один говорил, что мир существует, пока работает мысль. Не будет мысли – исчезает все. Второй философ утверждал: только чувства, только сердце – источник движения миров. Я ближе к первым, а ты, мой милый Жорж, – он рассмеялся, – ко вторым. И еще: где-то вычитал спасительное слово – сублимация. И за него ухватился: слышал, громкое биение сердца может укротить увлечение, любовь к избранному делу. Так что дело мое – коллекционирование, создание школы искусств, не для избранных, но для рядовых людей. И меня это захватывает. Только армия, новая война могут помешать моей жизненной цели. А ты знаешь, так хватает на все…