Улисс. Хотя кажется, дражайшая Цирцея, что истина, как говорится в пословице, часто рождает ненависть в душе тех, кому она высказана[62], я знаю, что благородным душам очень неприятно иметь одно на устах и другое в душе, так что осмелюсь раскрыть тебе свободно свою душу, хотя, пожалуй, мог бы отчасти усомниться, не обижаю ли я тебя.
Цирцея. И все же говори без опаски все, что хочешь, хитроумнейший Улисс, так как ничто, кроме истины, не является большим другом для людей благородных.
Улисс. Я сомневаюсь, что ты вернула возможность здраво рассуждать тем (позволив им говорить), с кем я разговаривал, как ты мне пообещала, – настолько далекими от истины я нашел их! И раз это случилось, я посчитал, что ты меня обманула. Увы! Ах, нет никого из них, кто не посчитал бы, что лучше быть зверем, чем человеком! Думаю, они никогда бы не сказали этого, если бы могли действительно использовать разум.
Цирцея. Несомненно, у тебя было полное основание считать, что я тебя обманула, если бы я сделала это; ибо не следует никогда обещать тех вещей, которые человек не хочет или не может сделать, потому что одно рождается из хитрости, другое – из безумия. И потому знай, что когда ты говорил с ними [животными] у них было то же самое сознание, которым они обладали, когда были людьми.
Улисс. Ну как же они не понимают ошибку столь очевидную? И особенно когда я показал им истину?
Цирцея. Возможно, они нашли больше удобств и больше удовольствий в этой жизни, не известной нам, что неудивительно. Иди и последуй своему начинанию, может быть, не все они будут такими. Не бойся никакого вида животных, который встретишь, ведь все они были людьми, так что никто из них не причинит тебе вреда.
Улисс. Наши греческие мудрецы обычно говорят, что те, которые умеют у самих себя спрашивать совета, жить добродетельно и честно, помещаются в первый разряд добродетельных; те же, кто не умеют сами, но верят советам более мудрых из них, помещаются во второй разряд; а тех, кто сами не умеют и не желают советоваться с другими, они не считают достойными числиться среди людей. И это участь тех, с кем я говорил: так что не стоит удивляться, если они не захотели снова стать людьми. Но обладая большим знанием, чем они, я знаю, что собственный долг человека – помогать другим, поэтому я не должен прекращать попытки сделать столь прекрасный подарок тем, кто этого достоин. О! Смотри, прекрасное стадо оленей. Хочу посмотреть, нет ли среди них какого-нибудь грека. Скажите мне, олени, да подарит вам небо то, что вы более желаете, вот здесь кто из вас грек?
Олениха. Ах, благодарение богам, что я понимаю голос человека и могу говорить, как обычно [говорила].
Улисс. Возможно, я встречу того, в ком не будет утрачено сознание, как это было с теми, с чем я беседовал; ведь он [олень] так благодарит богов, за то, что понимает человеческие слова и может разговаривать, как мы.
Олениха. Ты из Греции, кто спрашивает нас об этом?
Улисс. Я, и зовут меня Улисс.
Олениха. И я равным образом из Греции, но я была женщиной, прежде чем Цирцея обратила меня в оленя.
Улисс. Если я должен иметь дело с женщинами, о которых обычно говорят, что они схватывают всегда наихудшее, результат будет тот же самый. Тем не менее я останусь гораздо более удовлетворен, поговорив с одним и другим полом.
Олениха. Но в чем причина, Улисс, что ты так поступаешь, разыскивая здесь какого-нибудь грека? Да будут к тебе всегда благосклонны боги за то, что я понимаю тебя и могу говорить с тобой, чего не случалось никогда с кем-либо другим, после того как я стала оленихой.
Улисс. Благодари меня за это, ведь я своими просьбами вымолил у Цирцеи из-за любви, которую испытываю к моим грекам, возможность говорить со всеми вами: и более того, вновь сделать людьми всех тех, кто захочет, и привезти их обратно с собой на их родину. И ты одна [из них], кому я желаю оказать это благодеяние, если ты этого хочешь, так что скажи мне открыто о своем намерении. Но смотри, ответь мне быстро; ведь вы, женщины, когда слишком много размышляете о вещах, то из-за присущих вам слабого разума (росо discorso) и слабого духа (росо animo) запутываетесь настолько, что похвальны у вас только те ответы, которые вы даете быстро[63].
Олениха. Нет. Вот быстрый ответ.
Улисс. Это отнюдь не будет одним из похвальных ответов, хотя он был дан сразу.
Олениха. И почему?
Улисс. Потому что он был полностью неразумен.
Олениха. Я не хочу, Улисс, чтобы уже теперь ты это говорил; потому что, сказав нет, я имею для этого очень веское основание.
Улисс. Скажи, по крайней мере, почему, иначе я останусь неудовлетворен.
Олениха. Тебе не кажется, что у меня есть основание не желать вновь возвращаться в мое [человеческое] бытие? Ведь я была женщиной, как я тебе сказала.
Улисс. Нет, потому что ты также была разумным созданием; а их [разумных созданий] бытие ты, как я вижу, высоко ценишь и считаешь лучшим, чем бытие любого зверя, после того как возблагодарила богов за обретенную вновь возможность говорить, а эта особенность присуща только человеку.
Олениха. Ах! Быть разумным творением не есть главная причина, из-за которой я не хочу возвращаться в мое первое бытие; но причина в том, что я должна вновь стать женщиной, как я тебе сказала; ведь женщин вы так презираете, что среди вас были мудрецы, которые осмеливались утверждать, что мы с вами не принадлежим к одному и тому же виду. И другие говорили, что женщина – это случайный мужчина, что означает только то, что она создана природой вопреки ее намерению, или из-за несовершенства семени, или из-за дефекта материи[64]. Насколько это противоречит порядку природы, может быть вполне очевидно каждому; мы также, как и вы, сходимся при размножении и можем затем рождать из себя подобных себе, чего не могут делать те, кто рождается от двух разных видов, как можно видеть на опыте, в мулах, которые рождаются от лошади и осла.
Улисс. Боже мой! Ты так философствуешь?
Олениха. Не удивляйся, Улисс, ведь мой муж был выдающимся философом; поэтому я была в силах для общения с ним узнать философию немного сама. И, кроме того, ты знаешь, философия для человека почти естественна.
Улисс. И тем не менее ты не сумела исцелиться от одного из главных недостатков, которое несет с собой женское бытие, а?
Олениха. И каков он?
Улисс. Желание болтать, которое может быть в тебе таким сильным, что ты желаешь не стать вновь женщиной, но только обрести снова [способность] говорить, раз благодарила богов, что снова обрела эту способность, как ты сделала незадолго до этого.
Олениха. Тебе не кажется, что я в этом права? Ведь вы содержите женщин вместо рабынь и слуг, а не товарищей, как требует справедливость – что настолько нечестиво и настолько вопреки порядку природы, что никакое другое животное, кроме вас, не смеет делать это. Поищи-ка какой угодно вид животных, ты не найдешь ни в каком из них, исключая род людей, того, чтобы женщина была служанкой мужчины, а не товарищем как в удовольствиях, так и в трудах. Мужчина желает затем называться господином всего, хотя он наихудший и несправедливый тиран в таком обращении со своей подругой, поскольку видит, что она создана природой лишь с меньшими силами и более слабым духом, чем он.
Улисс. А что мы [такого] делаем вам, чтобы вы так сильно жаловались?
Олениха. Ты не слушаешь? Вы считаете нас прежде всего своими служанками.
Улисс. Ах, не говори так, потому что ты нас обижаешь, но говори, подругами, и скажешь верно.
Олениха. О! Называется союзом (compagnia) то, где один всегда раб, а другой господин? И может быть (что еще хуже), мы не должны покупать за деньги (за золото) это рабство? Ведь вы изобрели прекрасный закон: когда одна из нас хочет сочетаться с вами браком, выражаясь по-вашему, она должна вам принести приданое; и та, которой нечего дать, или содержится вместо служанки, или заключается вами в какую-нибудь почетную тюрьму, где, давая ей понять, что она служительница Паллы или Дианы, или какой-либо другой богини, ее лишают всех удовольствий мира[65].
Улисс. Это приношение приданого было нами придумано исключительно ради вашего блага.
Олениха. Посуди, благо ли наше платить тому, кто нами командует, когда другие платят тому, кто им подчиняется. Но скажи-ка мне: каким образом был введен вами этот обычай ради нашего блага?
Улисс. Зная, что из-за своего слабого духа (росо animo) и малого благоразумия вы не сумеете сохранить свое имущество, мы посчитали поэтому, чтобы ту часть богатства, которую дают вам ваши отцы и братья, вы поручили [отдали на хранение] своим мужьям; не для того, чтобы они были хозяевами его, но чтобы были как бы вашими поверенными, дабы сохранить вам его с тем, чтобы, когда вы останетесь когда-то одни, вам было на что жить. И смотри, после их смерти вы можете всегда его вернуть, что прямо противоречит тому, что ты говоришь; ведь ваше приданое – целиком в ущерб вашим мужьям и их имуществу. А следовало бы скорее пользоваться им, и было бы справедливо, чтобы муж, руководя женой, выкладывал, в свою очередь, столько денег, сколько дает ему жена в качестве приданого, и чтобы затем они тратили [их] вдвоем вместе, пока [их] хватает, а потом каждый добывал [их] сам; потому что из этого родилось бы, по крайней мере, благо, что и вы думали бы что-то заработать; поэтому более долгое время сохранялись бы богатства, чем они сохраняются. Потому что, несомненно, не слишком хорошо для нас, что мы всегда занимаемся заработком извне, а вы тратите [деньги] дома; и затем, с нашей смертью, истощено и истреблено только наше имущество.
Олениха. Наши заработки дома, Улисс, гораздо больше, чем ваши – вне его: воистину, ты никогда не увидишь, что кто-то накапливает большие богатства, если нет в доме женщины, которая заботится о накопленном и сберегает его.
Улисс. В этом я тебе верю; и в этом, говорю верно, вы гораздо больше значите, чем мы (valete assai più di noi), потому что из-за своего слабого духа вы по натуре более рачительны, чем мы. Но, если, следовательно, вы должны лишь заботиться о том, что мы копим, вам надлежит больше послушаться, чем командовать; ведь насколько ум ваш усерден и заботлив в отношении малых вещей, настолько он плохо приспособлен управлять большими. И потому говорят, что женщины никогда не заслуживают ни за что большей похвалы, как за послушание.
Олениха. Это одно вы и говорите, потому что оно для вас удачно оборачивается (приводит к хорошему концу). Но спросите-ка нас; и если этого вам недостаточно, спросите об этом опыт; и вы увидите, способны ли мы управлять большими делами или нет. Посмотрите-ка, сколько времени государством амазонок управляли женщины; и подумайте, сумели ли они его расширить без вашего ума и ваших сил. Не хочу ничего говорить о государстве Вавилония, значительно увеличенном Семирамидой, и о государстве Скифия – Томирью – [рассказами] о них наполнены ваши истории[66].
Улисс. И сколько будет среди вас тех, кто способен к подобным вещам? Их можно посчитать на пальцах одной руки.
Олениха. По вашей милости, раз вы не даете им [женщинам] случая в этом, но всегда держите их заключенными в стенах ваших домов, занимаете самыми низкими работами, которые требуются для заботы о семье; вы имеете привычку говорить, что женщина заслуживает лишь похвалы, а дела ее и похвалы не выходят за стены ее дома. Тем не менее если вы будете очень внимательны, то узнаете еще в [исполнении] их, этих столь низких и рабских дел, такую предельную тщательность, что те дома, где не живут женщины и где женщины не управляют, кажутся по сравнению с другими пещерами зверей, а не раем, как хватило смелости кому-то из вас сказать[67]. Не хочу ничего говорить об уходе за вашим телом, потому что сам внешний вид, одежда и многие другие вещи позволяют явным образом узнавать, по сравнению с другими, тех людей, которые ухожены женщинами.
Улисс. Конечно, в этих вещах вы очень важны.
Олениха. Мы сделаем так еще и в больших, если вы позволите нам приложить руки и там.
Улисс. Больше не занимайтесь этим, чтобы не случилось с вами, как с тем сапожником, который, когда хулил статую за то, что у нее ремешки башмаков находятся с противоположной стороны и его за это хвалили, осмелился затем порицать в ней неизвестно какие другие части, отчего ему было сказано: не суди выше башмака, поскольку тебе это не подобает[68].
Олениха. Во всем этом мы, по крайней мере, удовлетворяли вас, в то время как вы только и делаете, что жалуетесь на нас, и мы никогда не имеем от вас хотя бы доброго слова.
Улисс. Я даже не хочу позволить тебе говорить об этом, так как мы вас всегда почитаем гораздо больше, чем делаем это в отношении самих себя.
Олениха. [Почитаете], отнюдь не предоставляя нам власти или какого-то права в доме или вне его, но с тем, чтобы держать нас на первых ролях за обеденным столом или [обращаться к нам] с какой-нибудь ласковой речью; и это еще только в расцвете нашей молодости, из-за нашей красоты, которая привлекает ваше желание нравиться нам. Но как только прошла [наша молодость], бог знает, как вы обращаетесь с нами и в делах, и в словах.
Улисс. Ах! Не говори так, потом что это было бы слишком большой неблагодарностью.
Олениха. О делах хочу молчать, чтобы не оглашать того, что знает всякий; но извинитесь ли вы когда-нибудь за слова? Ведь вошло в пословицу, что у мужа только два счастливых дня с женой: один – когда она вошла в его дом, и второй – когда вышла из него, унесенная в могилу[69].
Улисс. Эти вещи мужчины иной раз говорят между собой ради шутки, и чтобы пережить огорчения, которые приносят с собой житейские дела; но в действительности они так не думают. И то, что это правда, ты видишь из того, что большая часть мужчин, даже почти все, женятся; и хочу сказать более того, что те, кто не женится, всегда считались людьми странными (чудаками) и не слишком похвальной жизни.
Олениха. И что, разве не пользуетесь вы также пословицей: кто женился, заслуживает венца терпения; кто женат дважды, заслуживает венца безумия, а?[70]
Улисс. Это сказано отнюдь не без причины, потому что второй брак и, главным образом, у тех, у кого есть дети, – почти всегда больше причина зла, чем блага, и редко он связан той любовью, которой связан первый. И в общении с вами также необходимо большое терпение, потому что вы по природе немного надоедливы; один из наших мудрецов обычно говорил, что, когда женщина шла к мужу, она несла в вытянутой руке зажженный светильник, желая указать, что она поставила огонь в том доме, куда вошла[71].
Олениха. Не стесняйся сказать также и остальное, что говорил он: в другой [руке, которую она держала] за спиной, она несла в дом крюк, из-за того, что ограбила [отеческий] дом, откуда уходила.
Улисс. Отнюдь не хочу отрицать, что эти вещи сказал кто-то из тех, кого мы назвали мудрыми; и причиной этому была извращенная природа кого-то из вас [женщин]. Не хочу также отрицать странностей, которые иногда совершает кто-то из нас; говорю о тех, кто бесчестен и обладает малым знанием, отчего они и не знают, насколько вы полезны для нас и с какими неудобствами, и с какими лишениями мы вели бы нашу жизнь без вашей помощи. Но я считаю нужным тебе признаться, что мы без вас – вещь несовершенная (una cosa imperfetta); поэтому мы должны будем вас всегда лелеять и оказывать вам то уважение, которое оказываем самим себе; а кто делает иначе, не заслуживает называться человеком. И если нам кажется, что природа сделала вас менее совершенными, чем мы, то мы должны принимать во внимание что она это сделала ради нашего блага, потому что, если бы вы обладали таким мужеством и таким умом, что и мы, вы не захотели бы утруждать себя в тех вещах, которые вы делаете для нашего обслуживания, откуда рождается наше благополучие; поэтому мы не менее обязаны вам, чем природе, давшей нам бытие. Так что пусть вас не беспокоит, если кто-то необдуманно сказал о вас то, что ты говоришь, ведь было гораздо больше тех, кто вас хвалил. И заслуженно, ибо было вполне достаточно тех, кто сказал, что без вас мы будем жить настолько несчастливо, что было бы лучше умереть; и что вы – наш венец, как считал мудрейший царь Египта, который, желая показать другому царю свои богатства, показал ему под конец как самую благородную вещь, которая у него была, свою жену, говоря, что ни у кого не может находиться драгоценность ценнее, чем благоразумная женщина[72].
Олениха. И если это так, откуда происходит, что вы с нами столь дурно обращаетесь?
Улисс. А что, в конце концов, вы хотели бы, чтобы мы делали?
Олениха. Разве я тебе этого уже не сказала? Чтобы вы считали нас подругами, а не рабынями. Скажи-ка, что за справедливость в том, что вы взяли за привычку позволять себе удовлетворять все свои желания, а нам [не позволили], надев на нас, как узду, опасение за честь? Разве не позорите семью так же и вы, когда столь разнузданно предаетесь своим страстям, как, по вашим словам, делаем мы, которые гораздо более возбудимы, чем вы, не столько от очень пылкого желания, которое приносит с собой запретная вещь, сколько от вашей ненасытной и оскорбительной назойливости? А разве, лишив нас чести, вы не считаете нас достойными всяческого осуждения?
Улисс. Почему вы не храните ее в таком случае более тщательно, чем вы делаете?
Олениха. А как было бы возможным когда-нибудь хранить ее, если ключ от нее у всех вас? Так что порицайте самих себя и самих себя считайте виноватыми, когда видите, что кто-то из нас теряет честь; и настолько больше порицайте, насколько вы обладаете, по вашим словам, большим умом и большей рассудительностью, чем мы[73].
Улисс. Если бы ты хорошо обдумала причину, которая побуждает нас делать это, ты бы сказала, что было сделано разумно; но ты соизмеряешь ваше бытие с нашим; и отсюда происходит ошибка. Скажи-ка, разве тебе кажется разумным, что человек оставляет свое имущество и почести, которые он приобрел своим трудом и благоразумием, тому, кто не является его сыночком?
Олениха. Нет, конечно.
Улисс. А как бы он имел когда-нибудь уверенность в нем, если бы вам было позволено удовлетворять ваши желания? Это не важно для вас, зверей, которые бережете их [детей] только настолько, насколько им необходимо, и когда они достигнут ступени, что могут жить сами по себе, вы их больше не знаете.
Олениха. И еще в этом деле о детишках – каково ваше участие (compagnia) и какая находится среди вас справедливость или какое равенство? Когда они маленькие и доставляют очень большое беспокойство (ты ведь знаешь, какой труд – воспитать человека), вы поручаете их всецело нашей заботе и не желаете испытывать никакого беспокойства, чего не случается ни у каких других животных.
Улисс. И что? Может быть, вы не в состоянии дать им кормилицу, чтобы избежать их [забот]? Поэтому они должны быть вам мало обязаны, в то время как никакое другое животное не прибегает [к кормилицам].
Олениха. А кто причина этого, если не вы? Вы ведь иной раз даже не желаете слышать их плач, не то, что иметь о них хотя бы минимальную заботу. А затем, когда они вырастут, вы договариваетесь, и они, и вы, никак не принимать нас в расчет – и не только на деле, но еще и на словах, поскольку они называются только вашими детьми, и от вас получают имя, фамилию семьи и все, что имеют, без какого-либо упоминания о нас.
Улисс. Это сделано не без величайшей обдуманности.
Олениха. А какова причина, если не ваша власть, как и во всех других делах? Чтобы мочь больше нас, вы всегда судите по-своему (a vostro modo).
Улисс. Причина в том, что дети имеют чувственную душу и человеческое бытие только от нас.
Олениха. И мы тут не при чем?
Улисс. В этом – нет; ты ведь должна знать, что женщина сама по себе может дать тому, кто рожден от нее, только душу растительную, такую, какую имеют растения; и не может вести их к большему совершенству без мужчины[74]. И потому природа, которая ничего не делает напрасно, не создала среди растений мужского и женского пола; и если все же сделала в каком-то из них, как например, в кизиле, то только растение женского пола дает плод, мужское – бесплодно, и не стремится, чтобы соединились вместе, потому что то, что рождено от них, имеет растительную душу, что может дать только женщина. И то, что это истина, видно на курицах, которые сами по себе производят яйцо, имеющее, само собой, растительную душу, затем оно растет до некоторого определенного размера; но из них [яиц] нельзя еще сделать живое существо, обладающее чувственной душой, если куры не соединяются с петухом, который дает им ее. И вы, женщины, также иной раз производите сами по себе в матке часть плоти, называемую врачами ложный плод, который, имея растительную душу, растет до определенного размера, но отнюдь не чувствует, потому что не имеет чувственной души, так как ее дает, как я сказал, мужчина. Итак, если наши дети имеют бытие, одушевленное чувственной душой, и, наконец, человеческое бытие от нас, они заслуженно называются нашими; и по этой одной причине вам позволено оставлять их, когда [все] получается удачно, чего не позволено нам.
Олениха. А какую награду имели наши труды по их воспитанию?
Улисс. Ту, что они [женщины] имеют постоянно: быть всегда в почете и при их [детей] поддержке (даже если вы их не оставляете), когда умрет отец; потому что это делают почти все дети, а кто не делает, не заслуживает называться человеком. Но природа, чтобы дети не пренебрегали ими [матерями], вложила в них некоторую склонность к любви к матерям, так что, кажется, большая часть [детей] любит их более нежно, чем отцов.
Олениха. Да разве мы не любим очень сильно и детей, и наших мужей? Более того, были те среди нас, кто, услышав о смерти своих детей, сами внезапно умирали, и другие, которые, видя смерть мужа, собственными руками умерщвляли себя вместе с ним, считая, что им не позволено ни жить без мужа, ни честно сочетаться браком более чем с одним.
Улисс. Эти вещи, хотя на первый взгляд кажется, что они заслуживают какой-то похвалы из-за мнения, что они [женщины] совершают их от любви и величия души, происходят все же скорее из безумия или поистине из малодушия и из сомнения, что они не сумеют жить одни; потому что, если бы природа, которая во всех вещах делает всегда наилучшее, знала, что было бы лучше, чтобы муж и жена умерли в одно и то же время, – она бы сделала это. Но оставим эти столь длинные речи. Ты хочешь возвратиться в свое первое бытие и отправиться со мной в Грецию?
Олениха. Нет, говорю, потому что я не хочу никоим образом вновь становиться женщиной. Ты должен был, во всяком случае, увидеть, разумны или нет причины, которые я тебе привела.
Улисс. И поскольку они мне не кажутся [разумными], я снова тебя спрашиваю об этом.
Олениха. ТЫ хорошо говоришь, потому что это не касается тебя. По крайней мере, я олениха, такая же, как [мой] супруг – [олень], и я брожу кругом, как и он, и не имею столько страданий при рождении своих детей и не имею столько хлопот в их воспитании, какие имела бы, если бы была женщиной.
Улисс. Так у вас еще нет трудностей и страданий при ваших родах. И потом у вас нет необходимости очищаться, как делают наши женщины?
Олениха. Да, но природа дала нам столько силы, что мы можем делать это сами, и столько знаний, что мы прибегаем к питанию некоей определенной травой, называемой ара (ага), которая возвращает нам прежнее здоровье.
Улисс. И у вас нет также при воспитании ваших детей так много беспокойства, как у нас при воспитании наших?
Олениха. По сравнению с вами – малейшие, поскольку они [наши дети] гораздо меньше в чем-то нуждаются, чем ваши, они нам доставляют меньше трудностей; и те немногие, поскольку их вызывает естественный инстинкт, который направляет нас во всех наших действиях, ничуть не кажутся нам таковыми; а у вас, которых не направляет так постоянно природа, они кажутся более тяжелыми. Так что не утруждай себя больше, Улисс, побуждая меня вновь стать женщиной; ведь такой оленихой я живу гораздо более довольная и гораздо более свободная, чем когда была женщиной. Но говорю тебе честно, что, если бы я должна была изменить положение, я бы более охотно стала человеческим созданием, нежели превратилась в какое-либо другое животное. И могу тебе это подтвердить тем, что, когда я должна произвести потомство, я чаще избегаю тропинок, сделанных зверьми, чем дорог, протоптанных людьми. Итак, отправляйся в свое путешествие, а я, равным образом, отправлюсь проживать то, что мне остается из жизни, в этих лесах; потому что после того, как я вновь обрела возможность говорить, не становясь снова женщиной, я не испытываю зависти к богам, равно и к людям.
Улисс. Я не хочу, Олениха, чтобы ты оставалась до такой степени при этом своем мнении; но [хочу], чтобы ты считала, что мужчины понимают больше вас и что я тебе так советую только для твоего блага и ради любви, которую к тебе питаю, ради того, что ты из моей Греции, а не ради какой-либо своей пользы.
Олениха. Вы говорите так всегда, когда мы общаемся с вами; и тем не менее всегда считаете нас ниже себя.
Улисс. Кроме этого, ты должна иметь в виду, что Цирцея вернула тебе возможность разговаривать только потому, чтобы ты могла сказать мне о своем намерении, ведь она желает, чтобы я сделал вновь людьми только тех [животных], которые захотят [этого]. Так что, если ты захочешь остаться оленихой, ты не сможешь больше разговаривать – вещь, которая, как ты это показываешь, тобой весьма ценится.
Олениха. Если бы я в это поверила, не знаю даже, что со мной бы стало.
Улисс. О! Разве ты не должна верить в это, когда знаешь, что олени не разговаривают?
Олениха. Но какое это имеет значение? Я должна общаться только с оленями, а у нас есть другие способы, чтобы открыто заявлять друг другу о своих нуждах; каковы так малы и так редко [используются], что причиняют нам мало беспокойства. Так что ищи других, Улисс, так как, что касается меня, то я хочу остаться в этом состоянии.