Улисс. Не знаю, по какой причине природа, которая, как говорится, никогда не ошибается, создала только в человеческом роде столь отличной женщину от мужчины. Если посмотреть среди птиц, [увидишь, что] одна такая же, как и другая или, действительно, так мало отличается, что [это отличие] почти незаметно. И никто не считает, что именно самка в высиживании яиц и во вскармливании детей должна выносить больше труда, чем самец. Подобное случается и у животных, живущих на земле, и у тех, кто живет в воде, из-за того, как я сказал, что самка обладает такими же качествами и такой силой, как и самец. Но в человеческом роде женщина имеет настолько меньшую ценность (valore) и настолько меньшую силу, чем мужчина, что те качества, которые есть в нем, в ней или отсутствуют, или столь несовершенны, что с трудом распознаются. Поэтому жаловаться надо на природу, которая создала женщин такими, а не на нас, если кажется, что они – скорее наши служанки, чем наши подруги, потому что это происходит не из-за наших сил и не из-за нашего тиранства, но из-за малой их ценности и слабого духа[75], по причине чего, они, боясь, что не сумеют и не смогут жить без нас, передают себя под нашу власть, находясь под нашим игом добровольно; если бы они обладали тем же благородством духа и той же ценностью, что и мы, мы бы не смогли никогда удержать их силой. Значит, не стоит удивляться, если та, с кем я говорил, не хочет возвращаться из оленя в человеческое создание: ведь она должна вновь стать женщиной; потому что, хотя она и олениха, она живет себе на свободе, приятнее которой нет ничего, а будучи женщиной, она должна была бы быть служанкой, тяжелее этого нет ничего другого для того, кто, действительно, человек. Итак, поищем, смогу ли я оказать это благодеяние тому, кому оно бы помогло, поскольку оно бы повредило ей; и возможно, что им, [кому будет нужна моя помощь], сможет быть кто-то из этих львов, которые, как вижу, подходят ко мне. Но что я делаю? Кто знает, не повредят ли они мне, если их побеспокоить? Они не сделают этого, если я им не причиню никакого беспокойства, разве лишь их побудит голод. И хотя Цирцея сказала мне, чтобы я не боялся на этом острове никакого зверя, я не могу не испытывать перед ними какой-то страх, поскольку вид их устрашающ и ужасен. Тем не менее, зная о любви, которую Цирцея проявляет ко мне, хочу довериться ее словам и смело пойти к ним.
Львы, скажите мне, удерживает ли вас природа в этом вашем виде без всякой печали, или кто-то может превратить вас в [другой] вид, в какой вы более желаете? Вот здесь кто-то из вас, будучи человеком, был греком? Пусть соблаговолит сказать мне об этом, потому что, если он желает, как должен бы, снова стать человеком и вернуться на свою родину, он имеет сегодня (благодаря любви) встречу с тем, кто может сделать и то, и другое.
Лев. Я был грек, как, должно быть, и ты, если язык, на котором ты говоришь, твой родной.
Улисс. И я тоже грек. А имя мое – Улисс, если оно когда-нибудь достигало твоих ушей, когда ты был человеком.
Лев. Бесконечное число раз; и не только когда я был в Греции, но и после во многих других местах в моем плавании. Но скажи мне: ты оставил военное искусство, из-за чего, думаю, молва о тебе распространилась не только по Греции, но и по всему миру[76], – почему ты прибыл в таком случае сюда? Или, действительно, тебя толкнула на это судьба, как она сделала это со мной?
Улисс. Нет не судьба, но желание видеть мир, поскольку, когда наша Греция победила все враждебные ей народы, я, не зная, что мне делать дальше, занялся мореплаванием, дабы приобрести славу.
Лев. А твоя Пенелопа, целомудрие которой было примером для всей нашей Греции[77], жива еще?
Улисс. Жива. И желание увидеть ее, вместе с желанием увидеть друзей и свою родину, так гнетет меня, что я испросил разрешения у Цирцеи, любящей меня, может быть, не менее, чем она, вернуться в свой дом; и из-за любви, которую я питаю к моим грекам, – позволения сделать вновь людьми всех тех, кто этого захочет, и увезти с собой. Вот почему я спросил, есть ли кто-то из греков среди вас; и я очень рад, что нашел здесь тебя, чтобы сделать тебе столь прекрасный дар.
Лев. Хотя случается иной раз, что кто-то, желая сделать тебе благо, тебя обижает, к нему следует иметь немалую благодарность, обращая внимание на доброту души, а не на его малое знание; почему у одного должно хвалить волю и у другого винить природу. И так я поступаю с тобой, Улисс: благодарю тебя за доброе намерение по отношению ко мне; но я не хочу принимать дара, потому что, хотя ты думаешь, что он был бы для меня полезен и дорог, он для меня был бы неприятен и вопреки моей воле.
Улисс. Ну почему? Неужели все же лучше быть зверем, чем человеком?
Лев. Да, несомненно. И о том, что это правда, спроси нашего греческого мудреца, который обычно говорил, что, если бы можно было заглянуть внутрь человека, то узнали бы, что он настоящий сосуд и шкаф (armario), сделанный природой, чтобы прятать там внутри все его беды[78].
Улисс. О горе! В этом он должен винить гораздо больше себя самого, чем природу, потому что очень частое следование чрезмерному желанию вредит любому телосложению, которое ему достается.
Лев. Ах! Я не говорю о телесных несчастьях, Улисс; я говорю о несчастьях души, которые гораздо тяжелее и опаснее.
Улисс. Я также не хочу, чтобы ты говорил это столь решительно, потому что наше тело не что иное, как повозка, которая везет нашу душу[79]; если оно болезненно и слабо, то душа не может в совершенстве осуществлять свои функции или осуществляет их с величайшим трудом, что является немалым несчастьем.
Лев. Не хочу отрицать, что нездоровье тела мешает действиям духа; но твердо говорю, что душевные болезни вредят человеку гораздо больше, чем телесные, и что от них происходит гораздо больше несчастий и больше опасностей, чем от тех. Но чего я этим себя утруждаю? Кто скажет, что они не гораздо хуже и тяжелее, раз находятся в лучшей и более благородной части человека?
Улисс. Хорошо знаю, что душа благороднее тела, тем не менее, поскольку она не может действовать без тела, то вредна болезнь как одного, так и другого.
Лев. Хочешь ли ты, Улисс, увидеть, что болезни телесные гораздо менее опасны, чем болезни души? Ведь человек или по плохому цвету лица, или по неровному пульсу, или по слабости, или по тысяче других признаков узнает их все и пытается сразу излечить; а болезни душевные нас очень часто обманывают настолько, что мы не только не пытаемся освободиться от них, но считаем их благами, откуда рождаются затем несчастье и наша постоянная тревога и очень часто – утрата родины, друзей, детей, имущества, почестей и тысячи других бесконечных бед, где наихудшее, что может произойти из болезней тела, – это смерть, которая в любом случае должна с ним случиться. Но что тебе нужно более? Если вы считаете среди болезней тела наихудшими те, которые отнимают у больного чувство и сознание, как, например, летаргия, мания, падучая болезнь и подобные им, а болезни души это делают все, потому что они мешают пользоваться разумом, не должны ли они в таком случае считаться тяжелейшими?
Улисс. Этот довод, несомненно, очень верен.
Лев. Ты знаешь, что иной раз врачи позволяют болеть, потому что так требует природа, но отнюдь не настолько, чтобы человек не знал, что он не здоров и нуждается в лечении, ибо осознание необходимости в лекарстве – наилучший знак больному, что он должен вновь обрести здоровье. А это невозможно [в случае] с болезнями души, потому что тот, кто ими болен, не может верно судить о себе, так как у него болезнь находится в той части тела, какая должна делать это. И потому сумасшествие – наихудшее несчастье, которое может случиться с человеком, ибо тот, кто так болен, никогда не осознает болезни и, не осознавая ее, никогда не пытается найти какое-то лекарство, чтобы от нее освободиться.
Улисс. Именно то же самое случается с пьяными, которые не осознают своего пьянства до тех пор, пока не осядут пары, которые мешают тем частям, где внутренние чувства должны совершать свои действия; поэтому, хотя пьяным кажется, что они делают благое, они совершают тысячи достойных порицания вещей.
Лев. Ну да, пьянство – не что иное, как вид безумия; но там, где при пьянстве те органы, где возникает сознание, повреждены временно посредством вина, при безумии в большинстве случаев они повреждены навсегда. Но какой ты хочешь больший знак того, что болезни души тяжелее, чем болезни тела? Ведь ты никогда не найдешь никого, кто при телесных болезнях лихорадку назовет здоровьем, чахотку – добрым здоровьем, подагру – хорошим состоянием суставов; а при болезнях души ты найдешь многих, кто называет гнев храбростью, сладострастную любовь – дружбой, зависть – соревнованием и робость – старанием; откуда происходит, что первые ищут и любят врача, а вторые бегут от него и ненавидят того, кто их упрекает.
Улисс. Ах, в этом мире причина стольких бед в том, что прикрывают пороки плащом добродетели и делают славными и достойными почести те вещи, которые заслуживают не иначе, как порицания и презрения!
Лев. В довершение к этому еще и то, что тот, кто страдает от какой-либо болезни, в большинстве случаев ложится в постель, где он находит какой-то покой, пока его лечат, и если все же иной раз он, чтобы избежать болезненных страданий, мечется по постели или излишне двигается, – рядом с ним тот, кто его закрывает и не преминет сказать ему, чтобы он по возможности больше не двигался. Но тот, кто болен душевно, не находит уже никогда покоя и отдыха, напротив, живет в постоянном волнении, и еще нет у него того, кто доставил бы ему радость и какую-нибудь помощь; поэтому как гораздо хуже находящемуся в плавании тот шторм, который не позволяет ему прийти в порт, чем тот, который ему препятствует пуститься в плавание, – так же болезни души, не позволяя никогда прийти в порт разума и задержаться в нем тому, кто поврежден ими, гораздо хуже, чем болезни тела, которые, хотя и мешают многим из наших действий, не лишают нас, однако, пользования разумом. Наконец, если хочешь знать откровенно, насколько хуже болезни души, подумай, что тот, кто подвержен телесным болезням, страдает только от боли (il male), а кто подвержен болезням души, не только страдает от боли, но сам ее причиняет.
Улисс. И как можно это увидеть, если оглянуться на всех тех, кто чинит зло так, что люди его не знают?
Лев. Посмотри внимательно на причину всех раздоров и всех несчастий, которые случаются в мире, и ты увидишь; ибо ты узнаешь, что они рождаются исключительно из честолюбия, зависти, алчности, гнева и из подобных болезней человеческой души[80], каковые, кроме того, что лишают человека пользования разумом, постоянно его тревожат настолько, что он никогда не позволяет жить (stare) ни себе, ни другим. И даже одно из деяний, [идущих от пороков души], и особенно если он [человек] – лицо в звании или обладает каким-то влиянием, способно привести в волнение город.
Улисс. Хорошо, а разве не встречаются также и среди вас эти болезни души, которые, как ты говоришь, значительно тяжелее и опаснее болезней тела?
Лев. Нет.
Улисс. Смотри, как бы они не ввели тебя в заблуждение настолько, что ты их не узнаешь; мне кажется, что здравый смысл требует, чтобы они были гораздо тяжелее у вас, чем у нас, поскольку вы не пользуетесь разумом, которым могли бы их умерять.
Лев. Если у нас нет разума, как у вас, с помощью которого вы, возможно, сможете их обуздывать, пусть не во всем, по крайней мере, в какой-то части, – то у нас нет также хитрости, какой обладаете вы посредством разума, которой можно усиливать их [болезней] злокачественность, у нас нет и столь неумереннного и ненасытного желания, какое есть у вас, из-за того, что мы не знаем многих вещей, которые знаете вы. Скажи мне, какое честолюбие ты желаешь найти среди нас, раз мы все равны, из-за чего мы никогда не презираем друг друга, и нет среди нас ни верховенства, ни какого-либо почетного титула, который должен побуждать нашу душу добиваться его любым несправедливым способом, как делаете вы, настолько ослепленные этим желанием, что обычно говорите, если должно нарушать справедливость, то это следует делать только ради власти?[81] Зависти среди особей одного и того же вида не может быть никогда, так как они все равны; а в отношении особей другого вида – [еще] менее, так как у нас нет суждения или какого-либо знания об их счастье. Нет места среди нас и алчности, так как мы не различаем мое и твое; и так равным образом [нет у нас] многих других пороков, которые делают вашу жизнь разнесчастной. Поэтому один наш мудрец некогда сказал, что человек среди других животных достиг преимущества только в несчастьях и бедах[82].
Улисс. Ну, мы допускаем, что у нас много несчастий, которых не имеете вы, [но] у нас еще много благ, которых нет у вас.
Лев. И каковы они?
Улисс. Добродетели.
Лев. А я скажу тебе больше, Улисс: нет никакой добродетели у вас, которая не была бы у нас гораздо сильнее и совершеннее.
Улисс. О, я бы очень хотел, чтобы ты мне [это] показал.
Лев. И я не желаю иного. И хочу начать с мужества, которым ты так кичишься, что начинаешь называть себя разорителем города и покорителем народов; и не заботясь о том, что в своих деяниях ты побеждаешь обманом и мошенничеством, лишь бы победить, ты скрываешь под именем проницательности и хитрости то, что является в тебе порочнейшим коварством[83].
Улисс. Ах, не оскорбляй меня, прошу тебя.
Лев. Говорю так не для того, чтобы сказать о тебе одном; так что прости меня, если тебе показалось, что я тебя оскорбляю, ведь я хорошо знаю, что вы все считаете всегда вещью похвальной победу любым способом, чего отнюдь нет у нас. Откуда ты можешь видеть, что все войны, которые мы ведем как среди своих, так и против вас, ведутся нами без всякого обмана и мошенничества и что каждый из нас, доверяясь собственным силам, пытается отомстить за несправедливость, причиненную ему, только ради величия души и мужества, так как не подчинен никакому закону, заставляющему его делать это, и не боится никакого наказания или бесчестия (и) не совершает его.
Улисс. И кто мне докажет, что это не гнев, а мужество?
Лев. Способ, которым мы боремся, когда каждый из нас, не позволяя никогда врагу превзойти себя, сопротивляясь со всяческим усилием вплоть до последнего, без всякой боязни и страха наказания, и смерти, готов скорее умереть, борясь, нежели быть плененным, никогда не уступая врагу, если не в другом, то по меньшей мере в мужестве; это ясно показывает то, что никогда нет упрашиваний или каких-либо молений к нему [врагу], по крайней мере, с помощью жалких и возбуждающих сострадание знаков и жестов, и затем, когда мы все же проигрываем (ведь не каждому дано всегда побеждать), остается в большинстве случаев умереть. Пойдем далее. Ты не найдешь, что лев служит льву или олень другому оленю, как служит один человек другому, не заботясь о том, что его считают трусливым и презренным. И откуда это происходит, если не из стойкости и мужества нашего духа? Он проявляется гораздо сильнее, когда вы нас захватываете, потому что, вынося терпеливо голод и жажду, мы, многие из нас, позволяем себе скорее умереть, чем оставаться с вами, предпочитая с радостью смерть рабству. По этой причине, когда вы хотите приручить многих из нас, вы хватаете наших маленьких детенышей; поскольку они не знают, кем они сделаются [и] позволяют вам, прирученные (domesticamente) пустой вашей лестью, кормить себя, они вмиг теряют со свободой (поскольку у них она была отнята вами хитростью) то мужество духа и ту силу тела, которые соответствуют их виду. А хочешь видеть, дала ли природа больше мужества нам, чем вам? Ведь она сделала нас более терпеливыми в перенесении трудностей и неудобств, чем вас, не только самцов, но и самок, делая их не менее способными, чем самцы, защищать от обид и себя, и детей. Да ты и сам, знаю, много раз видел, что кобыла не уступает жеребцу, а олениха оленю ни в мужестве, ни в силе; и наши женщины не позволяют себе, как ваши, оставаться бездеятельными, болтая у огня, когда вы терпите лишения и подвергаетесь опасностям войн или плавания, или других [дел], необходимых для человеческого общения. Из чего ты можешь ясно узнать, что добродетель мужества находится больше среди зверей, чем среди людей[84]. Более того, я хочу тебе прежде всего сказать, что то, что вы называете между собой мужеством, есть робость, [соединенная] с благоразумием, а не мужество. Потому что вы никогда не подвергаете себя никакой опасности и, таким образом, не выносите никогда никакой боли, если не ради того, чтобы избежать большей из них; а кто выносит какое-либо мучение, чтобы избежать большего, называется робким, а не мужественным. Так что не сетуйте на природу, если она не вооружила ваше тело, как у нас, когтями, зубами и рогами, после того как вы сами так сильно ослабляете у себя оружие и душевные силы.
Улисс. В пословице говорится: всякий спор, который не содержит в себе противоречия, легко выигрывается. Так что не стоит удивляться, что ты, возможно, заключил, что звери мужественнее человека, поскольку до сих пор я не противоречил тебе, Лев. Но не думай из-за этого, что я уступаю твоему мнению. Напротив, я тебе говорю, что оно в высшей степени ложно и что среди зверей нет мужества, оно есть только среди людей. И чтобы ты увидел, что мои слова есть чистая и откровенная истина, ты должен знать, что мужество есть определяемая разумом середина между отвагой и страхом ради блага и чести[85]. Как в таком случае оно может находиться среди вас, если вы, во-первых, не обладаете суждением разума (il giudizio della ragione), который находит эту середину, откуда вы не были бы слишком самонадеянны (смелы) в отношении тех вещей, на которые следует полагаться, из-за чего вы стали бы отважными, подвергаясь любого рода опасности без всякой осторожности, или не слишком боялись бы того, чего следует бояться, откуда вы стали бы робкими, имея страх перед любой вещью; и, во-вторых, поскольку у вас нет разума, с чьей помощью вы могли бы знать благое и честное, из-за которых только и подвергаетесь вы опасности, но делали бы это ради пользы или ради удовольствия или, действительно, чтобы отомстить за какую-то несправедливость. А это не есть мужество. Потому что тот, кто подвергается величайшей опасности из-за гнева, из удовольствия или по невежеству, тот является грубым (bestiale) и глупым, а не храбрым. Что случается более всего с вами, так как вы не знаете, каковых вещей следует разумно опасаться, и даже тех, на которые следует справедливо рассчитывать.
Лев. О, ты нас очень мало понимаешь, не веря, что мы знаем, что то, чего следует бояться, есть зло.
Улисс. Действительно, то, чего должен страшиться мужественный человек есть зло[86]. Но тем не менее не всякого зла [он должен страшиться]; есть такое зло, не имея страха перед которым, к примеру, перед бесчестием, бедностью, болезнью и многими другими подобными вещами, человек был бы глупцом и заслуживал порицания. Однако не следует бояться ничего ужасного и преступного, чем бы оно ни оказалось, по причине блага и чести, – и поэтому называется мужественнейшим тот, кто не боится смерти, самого ужасного из всего, так как она конец жизни. Но поэтому не любой смерти следует не бояться, ведь иметь страх перед естественным или перед тем, что случается в море, или страх перед другими подобными причинами, не означает, что человек не может быть мужественным. Итак, будет мужественным тот, кто не убоится той смерти, которая будет почетнейшей, такой, что случается в войнах из-за чести или ради защиты родины; такая смерть настолько прекрасна, что народ устраивал особые почести всем тем, кто умирал подобной смертью.
Лев. Ну а у кого меньше страха перед смертью, чем у нас? И это может знать каждый, кто хорошо поразмыслит над нашими войнами и над тем, насколько храбро мы защищаемся вплоть до того, что можем никогда ничего не бояться.
Улисс. Если кажется, что вы не испытываете страха перед смертью, когда боретесь, то вы это делаете не ради чести или блага, но чтобы подавить обиду, нанесенную вам, или ради сохранения себя и своих детей и ради других ваших вещей. Отчего вы не заслуживаете из-за этого называться мужественными, как случается также и у нас с теми, кто подвергает себя опасности, претерпевая смерть или ради любви, или чтобы избежать бедности или какой-то другой подобной вещи, которая происходит у нас не по нашей вине, напротив, они должны скорее называться робкими, эти похожие [на мужественных]; ведь уход от вещей трудных или выбор смерти ради того, чтобы избежать какого-нибудь несчастья или зла, а не ради почета, происходит от душевной расслабленности и малодушия, а не от мужества.
Лев. Может быть, и мы так же мало боимся вещей страшных и ужасных? Ведь мы не знаем в борьбе и в других наших действиях никакой опасности.
Улисс. И потому вы отважны, а не мужественны. Так как среди вещей ужасных есть еще те, перед которыми человек чувствует страх, нельзя сказать поэтому, что он не мужествен, поскольку все эти вещи превосходят способности человека, к примеру, землетрясения, стрелы молнии и подобное, – которые, однако, мужественный человек также выдерживает с более крепкой душой, чем обычно другие. Но как боязнь чего-либо без необходимости называют пороком робости, так не страшиться ничего, когда и как надлежит, является другой крайностью, – пороком, называемым отвагой; посредине этих двух крайностей (так как пороки есть не что иное, как крайности, которые грешат недостатком или избытком), поставлено разумом мужество. И потому ты увидишь, что люди никогда не подвергнут себя никакой опасности без какого-либо размышления (основания), потому что было бы чрезмерной глупостью жизнь – самое дорогое, что есть у человека, – подвергать опасности, кроме как ради какого-то честного деяния, и гораздо более это должны делать те, кто более разумен, как и те, кто более достоин жить ради того, чтобы быть более способным помогать другим. Поэтому у нас название «мужественный» не дается тем, кто, подвергши жизнь опасностям войны ради денег, но только тому дается, кто это делает ради защиты родины или ради собственной чести, или ради подобных достойных предприятий. Не называются также мужественными те, кто не считается ни с какой опасностью ради неумеренного желания наслаждений или любви, или овладения богатством; но их называют сластолюбивыми и алчными. Также и тех, кто это делает из-за гнева или по незнанию, называют гневливыми и безрассудными. Наконец, мужествен только тот, кто не боится смерти или ради достижения славы, или ради того, чтобы избежать какого-либо бесчестия; чего не может случиться с вами, так как у вас (как я сказал тебе ранее) нет разума, который может вынести об этом правильное суждение.
Лев. Разве вы не называете мужественными также тех, кто, будучи принужден законами, ради того, чтобы достигнуть славы в своем городе, подвергают себя многим испытаниям?
Улисс. Да, но они не являются подлинно мужественными, хотя очень похожи; потому что человек, действительно, мужественный, совершает мужественные деяния прежде всего и главным образом ради любви к добродетели, и из нее пусть последует затем то, чего он желает; а эти так поступают либо из-за страха перед законами, либо ради того, чтобы достигнуть славы или пользы.
Лев. А разве не называете вы также мужественными тех, которые очень опытны и способны на войне?
Улисс. Да, но также и это называется мужеством не совсем правильно; и оно гораздо хуже тех других [его видов], потому что оно рождается из искусства и опыта, которые учат тебя обижать других и защищать себя самого, а не из выбора, руководимого разумом, как истинное мужество; оно, как ты должен также заметить, хотя связано и с тем, что относится к самонадеянности (смелости) и страху, но гораздо более заключается в вещах ужасных и устрашающих, поэтому тот, кто ведет себя в этом так, как подобает, гораздо больше заслуживает называться мужественным, чем тот, кто ведет себя так же в делах, в которых человек должен проявить смелость. Гораздо легче удержаться от удовольствий, чем выносить страдание. И хотя человек мужественный, перенося многие вещи, которые с ним случаются, чувствует иногда сильнейшее страдание, его желанная цель достигнуть какого-то почетного деяния представляется ему настолько сладостной и настолько радостной, что он выносит их [несчастья] терпеливо и с душой совершенно свободной от всякого страха[87].
Лев. Скажу тебе правду, Улисс: чтобы желать сделать совершенными эти ваши деяния (согласно тому, что ты говоришь), необходимо столько размышлений и столько условий, что вы, должно быть, совершаете их редкий раз. И затем они еще приобрели название совершенных на основании всеобщего мнения, в соответствии с которым, кто умеет лучше говорить, говорит вернее, – поэтому тебе не следует в таком случае верить любой вещи. В общем мне кажется, что гораздо больше мужества находится у нас, чем у вас, и что мы совершаем деяния мужества с гораздо меньшей трудностью, чем вы. Так что не убеждай меня больше вновь стать человеком, так как я хочу остаться в итоге львом, и, выражая тебе благодарность за твое доброе намерение, я с твоего позволения хочу пойти отыскать своих товарищей.
Улисс. Видишь, насколько мало сознание того, кто знает только деяния, происходящие от тела, а не от души; поэтому он называет делами мужества те, которые являются только естественными склонностями и внутренними побуждениями без какого-либо выбора или разума. Поэтому оставайся таким зверем без разума; а я поищу того, кто, размышляя немного глубже, чем только над телесной частью, больше заслуживает вновь стать человеком, чем этот.