Улисс. Я охотно верил, почтеннейшая Цирцея, что существует несходство между одним человеком и другим, как обычно слышишь весь день из уст наших греков[47]; несходство не столь уж большое, как я узнал, когда поговорил с Зайцем, которого ты видела, или, иначе говоря, кого ты превратила в него.
Цирцея. А почему? Ах, может быть, он хочет вновь стать человеком?
Улисс. Напротив, гораздо меньше, чем другие, и больше ненавидит это.
Цирцея. Стало быть, ты видишь, насколько заблуждаешься, сетуя на меня за то, что я превратила их [людей] таким образом в животных?
Улисс. И сетую более, чем когда-либо, потому что я – все того же мнения; и я знаю ясно, что его робость и малодушие не позволяют ему знать истину. Увы, разве ты не видишь, что он так труслив по природе, так боится любого малейшего несчастья, что выбрал бы скорее жизнь в любом подлейшем рабстве без тревог, чем в каком угодно почетном звании с теми трудностями, которые оно приносит с собой?
Цирцея. И кто тебя уверяет в этом?
Улисс. Он сам, кто желает скорее остаться таким животным, чем вновь стать человеком, из-за многих волнений, присущих, как ему кажется, людям; и тем не менее, живя так, признает, что он настолько раб природы и ведом ею насильно, что не является хозяином своих действий. Поэтому во время нашей беседы он, почувствовав внезапно желание есть и увидев какую-то траву, которая была для него подходящей, ушел от меня очень неохотно из-за того, что еще не ответил мне по-своему (a suo modo)[48], говоря, что не мог не пойти поесть, потому что к этому его вынуждала его природа. Так что ты видишь, что малодушный человек, каким он был, желает скорее жить в рабстве и в подобном состоянии из-за того, что, как ему кажется, там несколько меньше неприятностей, чем вновь стать человеком и быть господином собственных страстей, с которыми надо еще довольно сильно бороться. Да ты, должно быть, также слышала, сколько было среди наших греков тех, которые, дабы избежать рабства или любого насилия, не пренебрегали даже утратой собственной жизни, не говоря уж о борьбе с миром и судьбой.
Цирцея. То, что ты называешь в нем рабством или насилием, не есть ни то, ни другое.
Улисс. И почему?
Цирцея. Потому, что так требует их [животных] природа. Скажи-ка мне, когда камень падает вниз, он падает туда благодаря силе (per forza)?
Улисс. Думаю, что нет.
Цирцея. О! Тем не менее он не может делать другое.
Улисс. Это правда, но так требует его природа. И это движение, которое заставляет его двигаться к центру, рождаясь из внутренней силы, которая названа в нем природой, становится у него естественным, а не насильственным[49]. Потому что насильственные движения рождаются от внешней силы, и им никоим образом не способствует вещь, которая приведена в движение. И поэтому, хотя камень не может делать иначе, нельзя тем не менее сказать, что его толкает сила.
Цирцея. Он во всяком случае влечется вниз силой своей тяжести.
Улисс. Не силой, но природой, ибо ему естественно [по природе свойственно] быть тяжелым; потому что, если бы он не был тяжелым, он не был бы камнем.
Цирцея. И так случается также и с желанием животных, раз ими руководит природа. Поэтому нельзя называть его неестественным (вынужденным – sforzato), так как природа для них, как и в отношении всех других вещей, создает всегда наилучшее и то, что необходимо для их сохранения и совершенства.
Улисс. А не было ли лучше для них не быть столь ведомыми природой и иметь возможность действовать более свободно?
Цирцея. Нет, потому что они часто ошибались бы, не имея знания и разума (discorso de la ragione); а если она [природа], которая не может ошибаться, руководит ими, они никогда не ошибаются или ошибаются редко.
Улисс. Откуда у тебя такая уверенность?
Цирцея. Из опыта, поскольку я вижу [их] весь день, беседуя каким-то образом со всеми их видами, ведь из всех них кто-нибудь да есть на этом моем островке; поэтому я вижу, что никто не ест более того, что ему необходимо, и то, что ему не подходит, и не совершает никакого другого нарушения порядка (disordine); по этой причине все то время, которое природа определила для их жизни (пусть и меньшее, чем то, что она дала человеку), они живут здоровыми и крепкими, чего не случается с вами.
Улисс. Если они не совершают какого-либо нарушения порядка, откуда происходит, что у них жизнь короче, чем у нас?
Цирцея. Из телосложения (complessione), которое не дала им природа столь соразмерным, как нам, и из влажности, насыщающей естественный жар, коим поддерживается жизнь: влажное дано им от природы более водяным и менее воздушным, чем наше, отчего оно легче портится[50]; я говорю о большей части животных, потому что есть некоторые, которые живут дольше, например, олень или слон.
Улисс. Значит, и ты того мнения, что лучше быть животным, чем человеком?
Цирцея. Я не хочу решать этого уже теперь; и ты не должен считать, что я так думаю, потому что я бы тогда превратилась в зверя, как сделала с ними. Но если бы я говорила то, что говоришь ты, разговор был бы окончен; и тебе должно быть вполне достаточно того, что я предоставила тебе [возможность] снова сделать людьми всех, кто этого захочет; и если ты еще не встретился случайно с тем, кто хочет, не падай духом и не прекращай поиска с тем, чтобы обязательно найти того, кто захочет.
Улисс. Я обязательно хочу так сделать: мне показалась бы слишком постыдной тщетная попытка в этом столь славном предприятии.
Цирцея. Итак, иди и поговори с тем Козлом, который, как ты видишь, там пасется; помнится мне, он был греком.
Улисс. Козел, о Козел, послушай-ка, если ты грек, как мне сказала Цирцея.
Козел. Я был когда-то человеком, и мое имя было Клеомен из Коринфа; но я не являюсь им теперь и не хотел бы быть.
Улисс. Может быть, ты стыдишься родины, а?
Козел. Нет, [хотя] возможно, она не самая почитаемая в мире.
Улисс. Чего же тогда ты не хотел бы?
Козел. Снова стать человеком. Я испытываю только страх перед этим; [а] так живу тем более довольным, что не испытал [этого], когда был человеком.
Улисс. Именно это я и хотел тебе предложить, мне кажется, я оказываю тебе немалое благодеяние, возвращая тебе человеческий образ и вытаскивая тебя из этого рабства и привозя обратно на твою родину.
Козел. Благодарю тебя за доброту по отношению ко мне, но если бы это случилось, то произошло бы противоположное тому, о чем ты думал.
Улисс. А какова причина, Клеомен? Я же постоянно слышал от наших греческих мудрецов, что человек – самое совершенное и самое благородное животное, которое существует в мире; более того, он до некоторой степени – цель для всех других существ и их господин.
Козел. Конечно, они вели себя как мудрецы, сказав так, ведь всегда следует хвалить свои дела и говорить то, что человек знает.
Улисс. Но каково твое положение? И каким счастьем ты обладаешь, что желаешь скорее жить таким зверем, чем вновь стать человеком?
Козел. Если бы я хотел рассказать тебе о благах, которыми обладаем мы, другие живые существа (animali) (ведь ум человеческий слишком любознателен и ненасытен), ты не посчитал бы их благами и никогда не понял бы их; точно так же, как вы не понимаете еще счастья, которого вы ожидаете в этой или в другой жизни. Но я обязательно скажу тебе о части тех зол, которых мы избегаем; они таковы, что если ты испытаешь их сполна, ты нам позавидуешь, как мы, на твой взгляд, должны завидовать вам.
Улисс. Скорей скажи мне, по крайней мере, о них.
Козел. Много есть бед и зол, которым подвержен человек [и] которые заставляют меня желать остаться таким зверем. Но обсуждать их все мне уже невозможно, так как того не позволяет время – потому что после того, как я немного поел, моя природа, принимающая во внимание только то, что служит моему сохранению, побуждает меня пойти отдохнуть и немного поспать в тени одного из этих деревьев.
Улисс. Скажи мне ради удовлетворения моей души, по крайней мере, о каком-нибудь из главных.
Козел. Согласен. Знай, Улисс, что у человека среди других несчастий и бед, имеется, действительно, четыре, каждое из которых, когда я о них вспоминаю, заставляет меня желать скорее быть каким угодно жалким животным, нежели человеком.
Улисс. И каковы они, Козел?
Козел. Малая уверенность, которую он [человек] всегда имеет в душе относительно настоящего, страх и забота – в отношении будущего; подозрение – в отношении тех из его рода, с которыми он вынужден постоянно общаться; и страх перед законами и их соблюдение.
Улисс. О! Ты думаешь о вещах излишних.
Козел. Важно иметь возможность избежать [их], чем не думать об этом. Начнем с первой; скажи-ка мне, какую уверенность имеет когда-нибудь человек в том, что он может спокойно владеть хотя бы час настоящими вещами? Говорю прежде всего об общих (de le comuni), они находятся в руках судьбы, а каждый знает, насколько она переменчива и различна; и затем во власти государей, которые считают законом только свою волю; да и человеческое желание (как ты знаешь) очень ненасытно.
Улисс. Об этом ты говоришь верно; но тот, кто благоразумен, приспосабливается к желанию одного и к власти другого.
Козел. Если говорить затем о собственности, кто мог бы ожидать, что будет владеть ею хотя бы один день свободно? Ведь люди, после того как вошло в мир твое и мое, стали настолько алчными, что каждый постоянно помышляет о том, как дозволенным либо недозволенным способом обогатиться самому и сделать бедным другого[51].
Улисс. Действительно, люди гораздо больше ставят западни себе самим, чем делают это вам.
Козел. О существующем постоянно страхе, как бы правители у тебя не отняли собственность или путем войны, или тысячью других способов, хочу сказать только то, что я видел людей, которые испытывали такой страх, что не пользовались имевшимися у них богатствами, чтобы не лишиться их, но, показывая себя бедными и живя в нищете, держали их всегда скрытыми; поэтому, владея ими, извлекали из них не больше пользы, чем те, которые ими не владеют; напротив, имели больше труда и беспокойства, чтобы охранять их.
Улисс. Не желаю, чтобы ты говорил об алчности, потому что это порок, который заставляет людей настолько выходить из себя, что они становятся врагами не кому-то другому, а себе самим.
Козел. Не хочу говорить далее о страхе, который испытывают перед ворами, слугами, работниками и своей собственной женой, особенно если она моложе тебя. Пусть будет достаточно того, что никакому из этих несчастий нет места у нас, потому что мы не знаем, что такое судьба и не разделяем моего и твоего, но, владея всеми вещами сообща, не пытаемся красть один у другого; и не имея у себя никакой знатности (grandezza)[52], (потому что мы все – один, как другой, – того же самого вида), мы не боимся, что нашу собственность отберет у нас тот, у кого больше силы, чем у нас, отчего нам необходимо скрывать ее.
Улисс. Знаю, что эти вещи приносят людям много беспокойств, но тот, кто сдерживает желание властью разума, презирает большую часть этого.
Козел. И как повинуется ему [разуму] охотно то [желание], что всегда сопротивляется?
Улисс. Ты знаешь, что нет никакой победы без труда.
Козел. Да, согласно вам, которые упиваетесь красными словцами. Пойдем далее ко второй [беде]: какое животное, кроме человека, опасается в отношении вещей, которых у него в настоящее время нет?
Улисс. А какой страх испытывает человек в отношении их?
Козел. Такой сильный, что живет всегда в тревоге. Боже мой! Если он видит, что становится хмурой погода, начинает бояться, что будет плохой урожай. Если слышит затем гром и видит молнию, так боится стрел молнии, что не только молится Богу, но находились те, которые убегали в подземные пещеры, так как говорили, что стрелы проникают под землю не более, чем на пять шагов, или те, которые покрывались шкурой старого тюленя (vecchio marino[53]), воображая, что только в эту рыбу никогда не ударяет стрела молнии.
Улисс. И сколько тех, кто испытывает страх, вызываемый подобными вещами?
Козел. А кто не испытывает страха перед этими вещами, испытывает его перед другими. Сколько среди вас тех, кто так боится заболеть, что невозможно сказать, здоровы ли они когда-нибудь, – поскольку они не пользуются той свободой, которая позволяет другому не подчинять здоровье никаким ограничениям? Поэтому они никогда не едят ничего, что им нравится, настолько, насколько требует их аппетит; не смеют делать ничего вне того распорядка, которым пользуются много времени. И когда видят малейшее несвоевременное изменение погоды в сторону жары или холода, пугаются настолько, что ухудшают жидкости (umori)[54] своего организма так, что не чувствуют себя после того хорошо.
Улисс. Эти люди настолько боязливы, что их волнует всякая малость.
Козел. А более смелые или живут мало, или настолько ослабляют [свою] природу, что, как только проходит их молодость, открываются тысячи болезней; или, помня по меньшей мере об излишествах, которые они допускали, они всегда относятся к ним с подозрением.
Улисс. А такое не случается часто и с вами?
Козел. Нет, потому что мы живем всегда по одному и тому же правилу, которое нам дала природа. Но пойдем далее к вашему подозрению не оставят ли вас, когда вы заболеете; будет ли за вами надлежащий уход, раз вы нуждаетесь во многих вещах; не будет ли в плохом состоянии ваше имущество, из-за чего вы потом, когда выздоровеете, будете бедствовать. Этого не бывает с нами, так как мы никогда не заболеваем до такого состояния, что не можем ухаживать сами за собой, и так как не имеем ничего, что было бы нашей собственностью.
Улисс. И все же находятся среди вас другие животные, которые из-за укола шипа или других случайностей нуждались в нашей помощи.
Козел. И их окажется так мало, что они не в счет.
Улисс. У вас еще нет и страха смерти?
Козел. Нет, если она не перед нами и мы не начинаем чувствовать муку и боль, которые ей предшествуют, тогда как вам только мысль об этом или знание определенного срока причиняет такую муку, что находятся те, кто с целью уйти от такого страдания, лишают себя жизни собственными руками и отдаются смерти, чтобы не умереть. Слушай, это безумие! Но оставим это и перейдем к вашим заботе и беспокойству о будущих вещах. Боже мой! Как вы несчастны, вы не только беспокоитесь о тех вещах, что вам необходимы изо дня в день, вы еще беспокоитесь и о тех, которые вам будут необходимы через год или два; и вы должны их приобрести и потом постоянно о них заботиться!
Улисс. Да, [но] что, может быть, нет и среди ваших животных тех, кто делает то же самое?
Козел. Кто они?
Улисс. Муравей, который откладывает про запас летом то, за счет чего он может жить зимой.
Козел. Это верно. Но это не потому, что он боится, что в то время ему будет не хватать, чем питаться из-за неурожая или по другой причине, как делаете вы, когда предвидите это в будущем; но поскольку он не может выносить зимних холодов (отчего и не выходит тогда из-под земли), он приносит пищу туда, где должен находиться, и им руководит в этих действиях природа, а не страх никогда не найти под землей наготове всего того, что ему необходимо. Почему ты считаешь, что мы заботимся о том, что должно быть, когда мы не знаем ни времени, ни его деления?
Улисс. Как вы не знаете времени? Да ведь многие из вас каждый год, когда приходит весна или осень, перелетают в другие страны, к примеру ласточки и дрозды, или скрываются под землей, как делают змеи, барсуки и многие другие.
Козел. Это означает не знать время, но чувствовать его различия. Даже хочу сказать тебе более: мы не только не знаем времени, но не знаем еще и движения неба, которое является его источником. Но мы лишь чувствуем различия времен года, которые оно производит на земле, вызывая то жару, то холод, то ветер, то дождь и подобные природные разнообразия. И эти вещи мы знаем настолько раньше и лучше вас, что от нас вы часто получаете предсказания. И знаешь, откуда это происходит? Не имея воображения, полного тысячи причуд, как всегда бывает у вас, мы чувствуем любое малейшее изменение времени; с вами этого не случается.
Улисс. О! Ты называешь несчастьем знать время?
Козел. Величайшим, поскольку оно, или лучше сказать, то движение [небес], на котором оно основано, – причина всякого изменения и, затем, что хуже того, – нашего разрушения. Поэтому вы, зная это, всегда видите перед собой впереди смерть и считаете часы один за другим; и живете, думая всегда о том, что вам время от времени будет необходимо, чего не случается с нами, живущими по благодеянию природы (a beneficio di natura). Но чего хочешь более? Ваша глупость столь велика, что вы еще беспокоитесь о том, что должно последовать после смерти.
Улисс. Это делается для того, чтобы оставить в таком порядке свои дела, чтобы наши детки, часть нас самих, могли в дальнейшем вести свою жизнь более спокойно.
Козел. [Заботиться] об этих важных вещах было бы приятно; но вы еще беспокоитесь о тех, что не имеют значения.
Улисс. И каковы они?
Козел. [Вы заботитесь] даже о погребении. И как если бы земля не была матерью для всех или каждый не имел бы там места, вы покупаете ее у ваших священников, а у кого из вас не будет денег, тот станет добычей нас, других зверей.
Улисс. Не хочу, чтобы мы рассуждали об этом, поскольку эти вещи устроены во благо кого-то из нас и не относятся к роду [людей] самому по себе.
Козел. Ну перейдем поскорей к тому, что такое страх, который вы испытываете один перед другим, чего не случается у нас. Ты ведь никогда не увидишь никакого животного того же вида, которое было бы естественным образом (от природы) врагом другого; разве лишь в некоторых случаях, когда оно испытывало бы любовь, голод, ревность и подобное этому: и даже это редко.
Улисс. Также и мы от природы не враги друг другу.
Козел. Да, но ненасытность ваших желаний превратила ее [вражду] в природу. Ибо никому из вас недостаточно того, чем удовлетворилась бы природа, вы пытаетесь отнять один у другого то, чем владеете. И отсюда возникает среди вас столько войн, столько разоренных городов, столько разграбленных деревень, столько убийств людей, столько предательства, столько разбоя, и вы даже дошли до того, что даете один другому яд.
Улисс. При желании все это можно очень хорошо предотвратить.
Козел. Каким образом?
Улисс. Довольствоваться немногим и жить, отделившись от людей[55].
Козел. Первое вы, возможно, и в состоянии сделать; но второе без величайших лишений для себя – нет. Ведь вам необходимо столько вещей, что не найти никого, кто был бы способен приобрести их все сам; потому вам необходимо жить вместе с другими. По этой причине вами были созданы города, где вы могли, удобно живя вместе, заботиться о необходимом друг для друга. И чтобы лучше добиться этой цели, поскольку один не всегда нуждался в тех вещах, которые имел тот, кто нуждался в его вещах, вы изобрели еще деньги – поистине прекраснейшее средство и очень удобное для обмена вещами. Но поскольку они приносят столько пользы в вашей жизни, вы любите их так сильно, что они становятся у вас причиной не менее зла, чем блага. Так как из стремления отнять их друг у друга среди вас возникает такая вражда, что вы не можете даже часа общаться вместе спокойно и без какого-либо подозрения.
Улисс. Не хочу отрицать, что это различие твоего и моего является причиной многих зол и большой вражды, что не может произойти у вас, у которых все общее[56]. Тем не менее мы имеем в случае этого дружбу, сладостнее и полезнее которой нельзя найти ничего в мире; посредством ее мы делаем общими друг с другом не только внешние вещи, но и мысли, горести, счастье и всякое другое[57].
Козел. Разве не найти дружбы и у нас? И не только среди тех [животных] одного и того же вида, но даже среди тех, которые принадлежат к разным видам, например, среди черепах и попугаев, павлинов и голубей, оленей и ланей и многих других.
Улисс. Нет, потому что истинная дружба рождается из блага и честности; а вы не знаете ни того, ни другого. И потому та дружба, которая встречается среди преступников, возникшая ради какой-то дурной цели, или та, которая рождается из-за полезного или выгодного, называется скорее знакомством или сговором, нежели дружбой; а ваша дружба является скорее естественной склонностью. И дружба, кроме этого, должна быть добровольной и по выбору, чего не может быть у вас[58].
Козел. И если даже не найти среди нас истинной дружбы, не найти также и лести, как у вас; а она вредит не менее, чем помогает дружба.
Улисс. Мы умеем ее распознавать посредством разума (discorso di la ragione).
Козел. Каким образом? Ведь льстец так похож на друга, и, кроме того, вам так нравится лесть, что она не позволяет вам разглядеть истину?
Улисс. Действительно, и из удовольствия, которое появляется от похвалы, и из самой природы вещи возникает немалая трудность узнать, кто льстецы, а кто истинные друзья; ведь долг истинного друга, как и льстеца, – радовать (доставлять удовольствие), но все же в несчастье все льстецы тебя покидают, а друзья – нет. Но опасная вещь – узнать, действительно, друг он тебе или нет, когда ты в нем нуждаешься. Тем не менее кто хорошо поразмыслит, легко узнает об этом[59].
Козел. Каким образом? Скажи мне немного об этом.
Улисс. Много есть вещей, посредством которых можно отличить друга от льстеца, но главные вот какие: льстец всегда приспосабливается к нравам того, кому он льстит, делая то, что делает тот, и еще меняясь, когда меняется тот, и говоря, что это истинный образ жизни; тогда как друг всегда следует своему намерению, не приспосабливаясь к другому, кроме как в благом. Поэтому льстец уподобляется тени, которая всегда следует за телом, делая все то, что делает оно; а друг – свету, который освещает все вещи, не пятная никогда себя самого. Кроме того, льстец хвалит равным образом все то, что ты делаешь; а друг – только то, что является благим. Льстец во всех делах, которые являются или кажутся благими, тебе отдает первое место, а твои пороки оправдывает и обвиняет себя; и, наконец, он не стремится ни к чему иному, кроме как удовлетворить другого, как в дурном, так и в благом, чего никогда не делает друг, который никогда не захочет тебе угодить, если только не стремится к честному.
Козел. Ну, хотя все, что ты говоришь, является истиной, есть другая вещь, из-за которой я не хочу никоим образом снова становиться человеком; это страх перед вашими законами и наказаниями, установленными ими.
Улисс. Стало быть, ты считаешь, что плохая вещь для человека иметь законы?
Козел. Нет; но иметь в них нужду – да, потому что это раскрывает несовершенство и слабость вашей природы. Боже мой! Разве ты не видишь, что у вас вопреки и вашему благу, и вашей пользе столько неумеренных желаний и так сильно они вас влекут, что вам недостаточно света разума, чтобы научить вас пренебрегать ими; но вам потребовалось создать бесконечное множество законов, чтобы они удерживали вас от этого наказанием и страхом?[60]
Улисс. Да, если это случается с преступниками; но добрые люди, делая то, что подобает, из любви к добродетели, не только не боятся законов, но и не знают их.
Козел. И сколько таких? Их можно было бы насчитать, не повторяя много раз единицу. И даже если бы вы все были такими, какое беспокойство постоянно рождают у вас в душе бдительность и забота, которые вам нужны для удержания в узде разума чувств, дабы они не уводили вас с истинного пути разума?
Улисс. Она [душа] вырабатывает привычку к этому; а из вещей привычных, как ты знаешь, не рождается никакая страсть.
Козел. И прежде чем вы ее выработаете, сколько труда необходимо раньше вынести? Ведь по природе вы всегда больше желаете того, что вам запрещено, в то время как у нас такого не случается, потому что, не имея никакого желания, не соответствующего нашей природе, мы можем удовлетворять их все, где и когда нам нравится, без какой-либо оглядки и страха не только наказания, но даже стыда; каковая вещь для вас имеет серьезное значение.
Улисс. Вы, стало быть, очень гордитесь этим; поистине вещь достойная похвалы – не иметь не только страха перед законами, но не бояться еще и стыда!
Козел. А какова наша вина в этом без знания его? Поэтому мы не обсуждаем те вещи, которые нам не доводится знать. В конце концов, пусть тебе будет достаточно того, что свобода, которой я радуюсь в этом положении, для меня столь сладостна по сравнению со многими [видами] рабства у нас (причиной большей части его являются ваши безумие и амбиция, связавшие вам руки во многих вещах, к которым вам развязала их природа), что я не только не хочу снова становиться человеком, но не хочу общаться с ними [людьми], зная, что вы не только себя принуждаете к этим законам, но еще и всех тех животных, которых вы используете и которые живут [вместе] с вами, прирученные; вы ведь приказываете, чтобы они собственной персоной были обязаны возмещать тот ущерб, который они причинили другим, обвиняя нас даже в том, что мы пришли пастись на поля других[61]. За это должны быть наказаны вы, так как вы сделали для себя частным, посредством твоего и моего, то, что природа сделала для вас общим; откуда рождаются среди вас каждый день столько обмана, такое мошенничество, раздоры и вражда, что вы не можете общаться между собой безопасно, как делаем мы, и постоянно боитесь потерять то, что у вас есть, или подвергнуться какому-нибудь несчастью в будущем. Так что радуйся, пожалуйста, своему положению, столь несчастному и полному стольких бедствий; а я хочу ту малость жизни, что мне остается, дожить в этом положении, без страха смерти или [чего-либо] другого.