Улисс. Очень хочется сказать сейчас, что верна пословица, гласящая: нет в этом мире ничего, что было распределено природой более справедливо, чем ум (cervello)! – после того, как [я увидел, что] каждому из этих зверей, с которыми я разговаривал, кажется, что они в том состоянии, в котором находятся, обладают таким большим умом, что никто из них не желает уступить в разуме человеку, во всяком случае говорящему и действующему с разумом, поскольку они считают свою участь гораздо лучшей, чем наша. Думаю, что об этом они никогда бы не осмелились говорить, пока были людьми; хотя это также может возникнуть из великой любви, которую каждый питает к своему бытию, к нему он настолько ревнив, что нет никого, кто хотел бы всецело изменить его на какое угодно другое из-за боязни подвергнуться при этом изменении опасности потерять его. И это случается, возможно, еще больше с человеком, чем с кем-либо другим. Я говорю о субстанциальном, а не об акцидентальном бытии[114], потому что хорошо знаю, что старик поменял бы свой возраст на возраст молодого, и больной свое состояние на состояние здорового, и все бедные свое положение на положение богатого. Но измениться субстанциально и стать другим – немногие бы сделали это, ибо не найти никого или [таких существует] очень немного, кто думает, что другое бытие лучше их. Так что неудивительно, если никто из этих животных не позволил мне убедить их снова стать людьми. Но увы! Видишь этого прекрасного бычка, кто, пасясь, идет так доверчиво ко мне. О, какую свирепость выражает [всегда] морда этого животного! И тем не менее, как затем он благодушен и как позволяет человеку управлять собой! Несомненно, мы немало обязаны природе за то, что она создала это животное, потому что ясно видно, что она это сделала, чтобы облегчить человеку большую часть его трудов, поскольку он [бык] обладает огромной силой и, кроме того, так легко им управлять. Хочу понять, не был ли случайно греком тот, кто был превращен в него; это будет легко [узнать], ведь после того, как он приблизился ко мне настолько, что мог слышать, как я рассуждаю, он остановился, чтобы послушать, будто по-настоящему понимал меня. Бык, скажи мне, может ли кто дать тебе то, чего ты более всего желаешь? Кто был ты и из какого места, прежде чем получил этот облик?
Бык. Я с той же родины, что и ты, если язык, на котором ты говоришь, твой родной.
Улисс. Значит, ты должен так же, как я, желать возвращения, чтобы увидеть Грецию, свою родину.
Бык. Нет, конечно, потому что, где хорошо, там и настоящая родина[115]. Но это происходит от бытия, которое я [здесь] имею, по причине чего я, хотя и мог бы, [но] никоим образом не хотел бы вновь стать человеком. И раз я должен жить так, я не хочу менять этого места, настолько оно плодородно и настолько приятно.
Улисс. Воспоминание о родителях или друзьях, которых ты оставил на своей родине, разве не вызывает у тебя желания увидеть их или, по крайней мере, саму родину, любовь к которой столь велика, что были многие, кто ради нее ничего не щадил вплоть до собственной жизни?
Бык. И то, что человек почти всегда должен иметь в душе больше беспокойства и заботы о родителях, друзьях, родине, чем о себе, служит одним из оснований, что я хочу остаться в этом состоянии, где забочусь, или в малейшей степени забочусь лишь о себе самом. Отчего я живу себе без какого-либо беспокойства вместе с другими животными моего вида, потому что они мне не причиняют никогда никакого неудобства; ведь среди нас, из-за того, что каждый думает только о себе, и из-за того, что от природы он имеет все, что ему нужно, нет ненависти, вражды, зависти, грабежей, насильственных смертей ни от оружия, ни от яда, ни от тысячи других зол, которыми так изобилует человеческая жизнь, названная некоторыми вашими мудрецами океаном бедствий.
Улисс. Этого отнюдь не подобает говорить вам, другим животным; потому что у вас находят гораздо более мерзкие заблуждения, чем у людей. А кто запятнан виной, не должен порицать другого.
Бык. Знаю, что пороки находят и среди нас; ведь законы природы не терпят, чтобы в этом мире не встретилось какой-либо вещи, которая не была бы в какой-то степени достойна осуждения. Тем не менее ты найдешь (если рассмотришь хорошо все наши виды) не более одного порока в каждом, например, в медведях – гнев, в тиграх – жестокость, в волках – хищность, в свиньях – обжорство и так далее; хотя возьми какие угодно пороки, их все найдешь в человеке.
Улисс. Если ты говоришь о виде, а не об одном только человеке, я готов с тобой согласиться: ты говоришь отчасти верно; [но] ведь невозможно, чтобы в одном только человеке находились все пороки, потому что они бы разрушили его бытие: но вполне возможно, чтобы в одном человеке находились все добродетели, если бы он, однако, обладал столь долгой жизнью, чтобы мочь их приобрести, имея ум, способный все делать.
Бык. И по какой причине?
Улисс. Потому что пороки, будучи противоположны один другому, как к примеру, страх – смелости, алчность – расточительству, не могут находиться вместе; тогда как с добродетелями такого не случается, так как они не противоположны [друг другу], напротив, скорее помощницы одна другой.
Бык. А что, разве не находятся также и среди нас добродетели?
Улисс. Не столь совершенные, как в человеке, хотя все же есть, как ты говоришь; и одна или немного более лишь для [всего] вида; тогда как один человек, как я тебе сказал, может иметь их все.
Бык. Так говорите вы. Но мы – противоположного мнения; более того, говорю тебе, что много больше добродетелей имеется среди нас, чем среди вас.
Улисс. И кто должен быть судьей этого?
Бык. Ты сам; потому что, если ты меня послушаешь, я докажу это тебе столь ясно, что ты вынесешь суждение вопреки себе самому. Скажи-ка: не говорят ли ваши мудрецы, что справедливость есть соединение всех добродетелей?[116] И что она содержит в себе их все, указывая каждой прямой путь (la rettitudine) и правило, с которым их следует применять? Потому что, кто иной, как не она, предписывает храброму, чтобы он не боялся и не бежал тех опасностей, которые приносят ему славу; и умеренному, чтобы он не слишком отдавался удовольствиям и не делал ничего неподобающего, дабы избежать неприятностей; и кроткому, чтобы не чинил другому никакой несправедливости? Кроме того, чтó, если не справедливость, устраивает все деяния человека, сдерживая и сводя к надлежащему способу действия, все дела людей, как те, которые они делают добровольно и свободно, например, продажи, займы, сдачу в наем (торговлю, ссуды, аренду) и подобные вещи, так и те, которые они делают как бы вынужденно, или из-за гнева, или дурной привычки, или тайно, например, воровство, убийство, отравление, предательство, лжесвидетельствование, или открыто и без всякого уважения, например, грубость, побои, членовредительство и убийство и другой подобный вред?
Улисс. Несомненно, то, что ты говоришь, верно. И по этой причине некоторые называют справедливость цельной (intera) добродетелью, добавляя кроме того, что она совершеннее какой-либо другой, потому что другие добродетели делают добродетельным того, кто обладает ими, только в том, что касается его самого; а эта руководит человеком не только в том, что касается его, но и в том, что касается других и стремится не только к частному, но и ко всеобщему благу[117].
Бык. Итак, если то, что я говорю, – истина, то, когда я докажу тебе, что среди вас нет справедливости или она минимальна и не является подлинно справедливостью, этим, стало быть, будет доказано, что среди вас нет никакой добродетели или добродетелей очень мало и они не являются подлинно добродетелями. И если затем я докажу тебе, что гораздо больше справедливости среди нас, чем среди вас, этим, следовательно, будет доказано равным образом, что у нас гораздо больше добродетелей, чем у вас, и что наше бытие гораздо лучше вашего.
Улисс. Заключение твое очень верно, но трудность состоит в его доказательстве.
Бык. Разве оно не будет доказано всякий раз, как будут доказаны предпосылки, которые его выводят?
Улисс. О! Ты так хорошо знаешь логику?
Бык. И что удивительного, ведь я грек, а ты знаешь, что все мы в детстве учимся.
Улисс. Продолжай, продолжай.
Бык. Из двух предпосылок наиболее важную (она заключается в том, что где нет справедливости, нет никакой добродетели) я тебе уже доказал, ведь ты согласился, что она содержит в себе все добродетели, по каковой причине она и была названа, как ты сказал, полной добродетелью.
Улисс. Ну давай, я доволен по меньшей мере.
Бык. И эта [вторая предпосылка] также очень ясна, если верна столь известная предпосылка ваших мудрецов [а именно]: каждая вещь познается через ее действие. И я не хочу другого свидетельства об этом, кроме твоего, потому что я глубоко уверен, что, если ты тщательно рассмотришь действия людей, ты скажешь то, что говорю я.
Улисс. Да, возможно, если бы они все действовали тем же самым образом.
Бык. И достаточно того, что ты увидишь: они по большей части действуют несправедливо, что, должно быть, всегда дает повод судить о вещах. Но скажи мне, если бы среди вас находилась справедливость естественным образом, как она находится среди нас, или если бы вы жили согласно тому закону, который записан от природы в сердце каждого из вас, какая необходимость была бы у вас во многих законах, которые вы создали, – хотя среди вас бытует пословица: законы подобны паутине, которую крупные животные разрывают, а мошки в ней остаются?[118]
Улисс. Верно, что если бы каждый делал другим то, чего он хотел бы для себя, как требует закон, то не было бы необходимости в других законах. Тем не менее большая их часть создана ради разъяснения естественного закона[119]; и если бы они расходились с ним, то они не считались бы справедливыми, потому что, как ты должен знать, как в вещах созерцательных имеются некоторые как бы начала (принципы), которые известны каждому через саму их природу и через свет интеллекта, [и] потому нет необходимости их доказывать (к примеру, что одна и та же вещь не может быть и не быть в одно и то же время), и затем некоторые как бы заключения, которые возникают из тех первых и основаны на них, так в вещах активных есть некий свет (certi lumi) и естественные принципы, известные всем людям через общее знание и каждому через собственную природу (к примеру, не делать другим того, чего ты не хотел бы, чтобы тебе делали), от которых происходят затем и на которых основаны писаные законы.
Бык. Мне кажется, что они созданы [людьми], чтобы иметь возможность толковать этот естественный разум по-вашему и растягивать его туда и сюда, согласно тому, как вам представляется, показывая очень часто справедливым на словах то, что очень несправедливо на деле. И если ты будешь очень внимателен к тому, что я тебе сказал, [основываясь] на опыте, ты увидишь, что тот, кто умеет лучше растягивать по своему желанию закон, считается лучшим доктором [права].
Улисс. Говори мне о законах в отношении их характерных свойств, а не об их плохом использовании, потому что в этой части я был бы с тобой; так что возвращайся к нашему начальному рассуждению и покажи мне, что среди нас нет справедливости, как ты мне сказал.
Бык. Ничего другого я отнюдь и не пытаюсь делать. И для того, чтобы ты ясно это понял, ты должен обратить внимание на то, что справедливость разделяется на две части: одна из них называется распределительная (distributivа), другая – коммутативная (commutativа)[120]. Первая состоит в распределении почестей и наказаний, поскольку украшает и награждает добродетельных или карает и наказывает виновных; другая – в обмене вещей, необходимых для человеческого пользования, при соблюдении [при этом] того равенства и такого взаимного обмена, к которым стремятся обоюдно цивилизованная (civiltà) и мирная жизнь. Таким образом, если не находят среди вас ни одной из этих частей, то не находят и всей добродетели справедливости, поскольку нет ничего другого, кроме ее частей[121].
Улисс. И кто меня убедит, что среди нас не находят ни одной из этих частей справедливости?
Бык. Как кто? Опыт и ты сам, если не захочешь позволить обмануть себя самолюбию. Поскольку начнем с первой [распределительной справедливости], скажи-ка: какое равенство или какую подлинную честность и без всякого почтения (senza rispetto alcuno) находишь ты среди вас в распределении почестей и наград, которых заслуживают добродетели и добрые люди, и наказаний, которых заслуживают пороки и люди преступные, когда видно, что многим людям, и добродетельным и добрым, не только не было оказано никакого уважения, но очень часто их угнетали и преследовали другие, ссылали в изгнание и наносили им тысячи других тяжких оскорблений?
Улисс. Не говори больше об этом, ведь было бы слишком бесчестным делать зло добродетельному человеку без какой-либо причины для этого.
Бык. Если у них нет причины, они делают это, чтобы понизить его оценку в глазах людей, чтобы те не сравнивали его с ними и чтобы, наблюдая за его жизнью и нравами, не начинали яснее узнавать их пороки. Посмотри-ка, во всяком случае, на города нашей Греции, как на те, которыми руководят властители, так и на те, которыми управляют оптиматы или которые имеют общественное правление; и ты увидишь, какое место занимают там преступники и насколько почитаются добрые: вина лишь в неразумном себялюбии (inordinatо amor proprio) тех, кому принадлежит распределение наград и наказаний; они очень часто позволяют себе настолько развращаться пользой и удовольствием или какой-то другой неразумной страстью, что иной раз видно, что за то же самое добродетельное деяние одного награждают, а другому не оказывают никакого уважения; и так (же) еще за один и тот же порок одного сурово наказывают, а другого не только не наказывают, но за это награждают и дают ему какой-то чин.
Улисс. И если то, что ты говоришь было бы во всяком случае правдой, [а именно], что нет среди нас распределительной справедливости, то как она находится среди вас, поскольку ты мне сказал, что вы гораздо более справедливы, чем мы?
Бык. [Она находится среди нас] настолько, насколько полагается нашему статусу и природе. И если ты понаблюдаешь наши действия, ты узнаешь это сам, и в частности, когда мы боремся друг с другом, у нас, как ты увидишь, все восхваляют того, кто остается победителем, и устраивают ему праздник, а тех, кто бесполезны [проигрывают?], мы постоянно презираем.
Улисс. Если во всяком случае это правда, вы сами должны это знать. Не хочу более спорить с тобой об этом. А что ты скажешь о коммутативной справедливости? Насколько она находится среди вас?
Бык. Именно настолько, насколько она находится [и] среди вас, у которых нет хотя бы малейшей частички ее. Но вот в чем разница: среди нас ее нет потому, что у нас нет необходимости в ней, поскольку все [у нас] общее; а среди вас – потому, что из-за различия твоего и моего вы можете жить вместе свободно без нее, ибо ваша алчность и преступная жажда богатства изгнали ее. Поэтому вы только и думаете, как завладеть тем, что есть у другого, без всякого уважения к благу и справедливости в ваших договорах и в обмене вещами, что вы осуществляете друг с другом. Более того, наиболее влиятельным среди вас считается тот, кто умеет в своем изнурительном труде получать большие заработки, будь они дозволены или не дозволены, чтобы сделаться быстрее богатым, обманывая других и ослепляя их глаза так, чтобы они не различали истины; хотя, что касается меня, в этом я тебя оправдываю.
Улисс. И в чем причина, что он так несправедлив, как ты говоришь?
Бык. В том, что у вас очень ценится тот, кто богат, хотя у него нет ничего из того, что подобает человеку, – так что я считаю, что он использует все, чтобы обогатиться. Увы! Сколько видишь ты среди вас тех, которые, если будут бедны, сочтутся глупцами, и к ним не только не будет выказано никакого уважения, но их будут презирать и избегать, как диких зверей; и тех, которые из-за того, что богаты, были обласканы и уважаемы, и было похвальным все то, что они делают и говорят, хотя очень часто они делают и говорят вещи, достойные глупцов; они презирают добродетели, не имея на своих устах ничего иного, кроме [слов]: «у кого нет денег, тот глупец и из-за этого мало ценится» и «тот, кто хочет идти за добродетелями, пусть уходит, потому что дело состоит в том, чтобы быть богатым», и других подобных слов, лишенных всякой рассудительности и благоразумия. И они всегда настолько заняты заработками, что когда они уходят из этого мира, то даже не знают, были они здесь или нет, потому что никогда не знали ни самих себя, ни красоты или природы какой-либо вещи этого мира, который для них может остаться в том хаосе и в том беспорядке, в которых он находился перед тем, как был упорядочен природой, ибо они, во всяком случае, столь ослеплены желанием богатств, что всегда устремляют глаза к ним и никогда не поднимают их, чтобы оценить красоту и порядок всего, что их постоянно окружает, являясь для нас средством и мерилом, чтобы привести нас к рассмотрению других вещей, более значительных и божественных. И с другой стороны, верно, что настолько мало уважение к кому-либо, когда он беден, что слова и советы его приравнены к усилиям тех, кто носит грузы за деньги, или к красоте блудниц, которые отдаются задешево.
Улисс. Не продолжай больше рассказывать о несправедливости в человеческих действиях, потому что я хорошо знаю еще, что многие люди, влекомые самолюбием, очень часто делали не только то, что не подобает, но и то, чего они, когда не охвачены затем страстью, не хотели бы никогда делать. Но это не мешает тому, что среди нас существует справедливость; ведь находятся еще многие, [имеющие отношение] как к распределительной, так и к коммутативной справедливости, которые никогда не совершили бы ничего против ее законов, не хочу тебе приводить примеры их, чтобы не надоесть и из-за того, что ими полны документы А те ваши действия, о которых ты мне рассказал, хотя и кажутся они устроенными или расположенными, согласно ее [справедливости] порядку, еще менее показывают, что среди вас существует справедливость.
Бык. О! Почему? Ведь каждая вещь, как я тебе сказал, познается по ее делам.
Улисс. Потому что вы обладаете теми нравами и свойствами, которые получили от природы; [а] она, зная, что вы не умеете и не можете руководить собой на том пути, который является для вас наилучшим, туда и направила, таким образом, вас ради вашего блага. Но скажи-ка мне, ты знаешь, что такое собственно справедливость?
Бык. Неизменная и постоянная воля, которая воздает каждому то, что ему принадлежит и соответствует[122], я слышал, как говорили об этом наши греческие мудрецы; и я так считаю. Я ошибаюсь?
Улисс. Нет, если ты понимаешь под волей навык, рожденный в ней по причине частых действий; потому что справедлив не тот, кто действует справедливо один раз или два, но тот, кто действует согласно справедливости всегда или, по крайней мере, в большинстве случаев.
Бык. И я понимал это так, потому что хорошо знаю, что те потенции, которые не переходят никогда в акт (действие), тщетны и невозможны.
Улисс. Если так, то тогда какую справедливость ты допускаешь в вас, раз у вас нет воли, – субъекта, на котором прежде всего и зиждется справедливость? Потому что она, как ты знаешь, является разумной потенцией, и ее могут иметь только разумные творения.
Бык. Ну а почему она не может быть в чувственном желании (appetito), которое у нас есть так же, как у вас?
Улисс. Потому что справедливость упорядочивает и регулирует ту часть чувственного желания, которая следует за познанием, и это есть воля, следующая за интеллектом; он познает не только вещи (можно было бы сказать, что это делает и чувство), но также соотношение, которое есть между ними; откуда может судить о том, что соответствует одному и что другому, чего не может делать чувство.
Бык. О! Если у нас нет справедливости, – что сдерживает наше чувство и что делает его справедливым относительно других? Я ведь уже показал тебе, что мы живем гораздо более справедливо друг с другом, чего не делаете вы.
Улисс. Разве я тебе не сказал об этом? Закон, вложенный в чувства природой ради вашего блага, посредством которого вы действуете необходимым образом согласно справедливости; а те действия, которые происходят от природы, не заслуживают никакой похвалы и никакого порицания: потому не хвалят и не порицают камень за его движение вниз, ни огонь за движение вверх. И когда ты мне сказал, что вы действуете свободно, потому что вам кажется, как я думаю, что вы обладаете свободным чувством (l’appetito libero), я бы тебе ответил, что, даже если это и было, вы не знаете совершенно и отчетливо того, что делаете. Откуда происходит, что ваши действия не могут называться подлинно добрыми, ибо, чтобы желать, чтобы действие было добродетельным и совершенным, прежде всего стремятся к тому, чтобы тот, кто действует, действовал со знанием и сознательно.
Бык. Эти тонкости и хитрости вы сами изобретаете, чтобы считаться выше других, но кто обратит внимание на ваши действия, скажет, что, даже если среди вас встречается справедливость, она существует только на словах. Этого отнюдь не случается у нас, кто не знает и не может вообразить себе никоим образом противоположное тому, что у нас внутри, как делаете вы.
Улисс. Обсудим немного яснее действия, которые происходят из справедливости, согласно тому определению ее, которое ты мне дал, каковое, действительно, верно; и ты увидишь, насколько ты себя обманываешь, говоря, что вы справедливее нас, потому что справедливость, воздавая каждому свое, прежде всего воздает богам ту честь, которая им по праву подобает. И эта [вещь], будь она частью справедливости или особой добродетелью, связанной и соединенной с ней, названа нами религия. Скажи-ка мне, как может она встречаться вся или частично среди вас, кто не только не знает богов, но не имеет никакой мысли [о них] или веры, что они есть, поскольку не имеет разума (il discorso della ragione), посредством которого или через путь движения, или через путь акциденций, которые не имеют какого-либо бытия сами по себе, но всегда существуют в других [вещах], вы можете прийти к познанию двигателей или некоей отделенной субстанции?
Бык. Я этого не знаю. Однако и среди нас находятся те, кто всякое утро почитает солнце, когда оно восходит, признавая его наивысшим служителем природы, и среди птиц есть те, которые сразу же, как появляется оно на нашем горизонте, посылают ему свои песни, поворачиваясь к нему и благодаря его. Но что я говорю о нас, одушевленных существах, – и среди трав еще находятся те, что постоянно обращают свои листья и цветы к его лику, словно боготворя его?
Улисс. О! Это рождается не из знания, которое якобы имел о нем, как о вещи божественной, кто-либо из них: но из пользы и удобства, которые они получают от его света и тепла, поэтому, чтобы извлечь из этого большее удовлетворение, они поворачиваются к нему, показывая через удовольствие, которое они чувствуют, некоторые знаки радости. Пойдем затем дальше, к тому, что следует воздавать родине и нашим родителям, каковой долг назван нами преданность (pietà), хотя о том, что следует проявлять по отношению к родине, которой мы не менее обязаны, чем нашим родителям, я не хочу говорить, потому что, поскольку у вас нет отличий моего от твоего, у вас нет также ни родины, ни какого-нибудь собственного места; но какой уход вы можете [обеспечить] или какое внимание проявить к тем, кто родил вас, кого вы знаете постольку, поскольку вам необходимо оставаться под их защитой?
Бык. Или среди нас не найти тех, кто это делает? Посмотри-ка на аиста, который, видя, что мать и отец, поскольку не могут больше летать из-за старости, остаются в гнезде, кормит их и поддерживает даже собственной кровью, и, видя, что им не хватает перьев, ощипывает себя и прикрывает их, чтобы не терпели они какого-либо вреда от холодного воздуха.
Улисс. И какое это имеет значение, если встречается только в одном виде? Ведь ты не найдешь других, как аист, кто исполнял бы этот долг. Об аисте можно еще сказать, что он делает это больше для своего удобства, чем для того, чтобы укрепить силы отца и матери, потому что он, будучи очень холодным по природе, после того как добыл пищу, находится также в гнезде вместе с ними, чтобы согреться. Пойдем затем дальше к тому долгу, который следует воздавать своим начальникам или тем, кто заслуживает благодаря каким-то добродетелям большего почитания, чем другие; этот долг назван нами повиновением и почитанием. Какой след или знак его находится среди вас?
Бык. О! В этом нет нужды, так как мы все равны, хотя среди тех видов, у которых есть необходимость в вожаке, например, у журавлей или пчел, ты увидишь повиновение и величайшее почитание их старших.
Улисс. Назови это скорее природной склонностью и скажешь истину. Пойдем затем к тому, что следует воздавать тем, которые оказывают тебе какое-то благодеяние, что мы назвали благодарностью или истинной признательностью. Какая часть из этого имеется среди вас?
Бык. О! Разве не видно, что многие из нас не только благодарны один другому, но служат человеку, потому что он дает им пищу или что-то другое, что им необходимо?
Улисс. Да настолько, насколько вам угодно. Но затем также видно, когда для вас [все] удачно складывается, вы лягаетесь и причиняете нам много другого вреда, забывая обо всех благодеяниях, полученных от нас. О дружбе не хочу говорить, так как она не может случиться среди вас: я говорю о той, в основе которой лежит добродетель, от каковой проистек затем свободный выбор души, а не о естественной, поскольку в ней не заключается никакая часть справедливости. И так [же] о заботе и сдержанности (discrezione), которые следует проявлять в отношении тех, которые меньше нас. Все эти вещи, имея в основе разум (il discorso della ragione), не могут встречаться среди вас. Так что не говори больше подобной глупости, что ваша участь лучше нашей из-за того, что среди вас находится больше добродетелей, чем среди нас, потому что тебя обмануло твое малое знание.
Бык. Не хочу больше спорить с тобой об этом, потому что хотя ты меня убедил на словах, поскольку я не умею тебе ответить из-за того, что гораздо менее тебя упражнялся в этом искусстве, – у меня всегда останется в душе это мнение как более истинное; ибо оно рождается во мне из опыта и чувственного знания, которые, по моему мнению, превышают в достоверности все другие [виды знания]. И потому, благодаря тебя за доброе намерение в отношении меня, я с твоего соизволения хочу жить так, [как живу].