Улисс. Поистине удивительная вещь, что среди стольких греков, превращенных Цирцеей в различных животных, с которыми я говорил, не было никого, кто хотел бы вновь стать человеком. И если бы была верна во всем пословица, которая в ходу в нашей Греции, [а именно], «невозможно, чтобы то, что говорят многие, было всецело ложным»[123], я мог бы из этого заключить, что бытие животных, лишенных разума, гораздо лучше нашего. Но это должно быть истинным только в отношении вещей, принадлежащих активной жизни человека, потому что когда говорят о познании нашим интеллектом истины и природы вещей, очень часто используют, как я слышал, другую [пословицу] во всем противоположную этой, которая гласит, «следует знать, как немногие, хотя говорить следует, как большинство». И кроме этого, я всегда слышал, что наши мудрецы приписывают народу многие эпитеты, [такие], как заблуждающийся, неустойчивый, изменчивый и многие другие качества, каковые все означают малое знание и несовершенное суждение. Поэтому мы сможем сохранить истинными обе пословицы, – а суть их из-за долгого опыта должна быть во всяком случае истинной, – только если понимать одну пословицу как относящуюся к вещам практическим, а другую – к созерцательным. Итак, поскольку знание благородства человеческой природы и того, насколько она превосходит в совершенстве природу других животных, которым недостает интеллекта и возможности разумного суждения, принадлежит созерцательной части, чей долг – искать истину, неудивительно, если большинство ошибается. После того, как Цирцея уже вернула мне моих товарищей и корабль с ними в [полном] порядке ожидает только меня, мне будет лучше в итоге вернуться в свой дом и не терять больше времени, раз вижу, что не будет никакого результата. Так что я не хочу поэтому, чтобы их малое знание повредило мне, как вредит им; ведь находясь здесь среди зверей, я, хоть и человек, жил бы только воображением и чувством, как они, тогда как среди других людей я буду жить согласно искусству и разуму; постепенно приближаясь посредством их к своему совершенству, более того, приобретая изо дня в день часть его, я буду жить с душой более спокойной и более довольной. Итак, пойдем отсюда к кораблю, не думая более о других, кроме себя самого, потому что это было бы величайшей глупостью. Но какое животное столь непомерной величины прогуливается, как я вижу, по берегу моря? О! Это слон, если меня не обманывает, однако, далекое расстояние между нами. О, сколь велико разнообразие природы в создании животных! И как было бы приятно, чтобы тот, кто был обращен в него, был бы грек! Так меня захватил его вид. Хочу пойти спросить его об этом, потому что, если бы я нашел хотя бы одного, кто с моей помощью вновь стал человеком, мне бы показалось, что мои усилия потрачены не зря.
Скажи мне, слон, был ли ты человеком, как я думаю? Прежде чем ты получил этот образ, кем ты был?
Слон. Я был греком из известнейшего города Афин, где очень много времени посвятил философии; и имя мое было Аглафем. Но скажи теперь ты мне, почему ты меня об этом спрашиваешь? Ты ведь знаешь, что философы не ищут иного, кроме знания природы вещей, чтобы успокоить или насытить это желание знать, которое имеет от природы каждый.
Улисс. О! Бесконечная благодарность богам, что я нашел все же наконец любителя истины и того, кто может, действительно, называться человеком. Ты знаешь, Аглафем, Цирцея даровала мне по своей доброте [возможность] возвратить человеческий образ всем грекам, превращенным ею в зверей, которых я найду на этом острове, и увезти их с собой на их родину, но с тем [условием], чтобы они были этим довольны. Поэтому, влекомый любовью к родине, я попытался вытащить из столь жалкого рабства всех тех, кого я там встретил. И, хотя я говорил со многими, я тем не менее не нашел пока никого, кто хочет вновь стать человеком, и кто осознает благородство человеческого бытия и жалкое и несовершенное бытие зверей.
Слон. А что тебя заставляет думать, что я должен быть в этом более убежден, чем они? И почему ты говоришь, что я в большей степени, чем они, заслуживаю называться человеком?
Улисс. Профессия, которой, по твоим словам, ты занимался, когда был человеком, она очень любит и желает истины, более того, она всегда только и ищет ее. Поскольку те [животные], с которыми я разговаривал, были кто – крестьяне, кто – рыбаки, кто – врачи, кто – юристы, а кто – благородные, цель которых, видимо, состоит главным образом в [достижении] полезного и доставляющего удовольствие, – они желают поэтому остаться зверями, в чьей участи, как им кажется, они находят больше удовольствий, относящихся к телу, чем в человеческом бытии, хотя они сильно обманывают себя; тогда как ты, поскольку ты – из философов, цель которых, как я тебе сказал, состоит исключительно в познании истины, не будешь придавать никакого значения телесным удовольствиям, дабы достичь удовольствия и совершенства души. Эта вещь является собственной деятельностью человеческой природы, поэтому, действуя как человек, ты заслуживаешь называться человеком. Но они отнюдь нет, поскольку действуют как звери так же, как не заслуживало бы еще называться огнем то, что не жжет, и светом то, что не излучает какой-либо блеск.
Слон. Несомненно, я был большим любителем истины, когда был человеком; и движимый только этой причиной, отдал много времени (как я тебе сказал) занятиям философией, и из-за этого уехал затем со своей родины в поисках в мире того, кто ввел бы меня в ее тайны, вплоть до того, что, достигнув, как ты видишь, этих берегов Цирцеи, был превращен ею в слона; относительно этого бытия я еще полностью не решил, лучше оно вашего или нет. И потому не хочу так сразу уступать тебе. Но, следуя обычаю истинных философов (они, хотя ни во что не верят без доводов, не презирают даже одного из них, высказанного им, если и не понимают его хорошо или если он не настолько противоречит порядку природы, что явно кажется фальшивым сам по себе, потому что кто думал бы, что не существует никакой вещи, кроме тех, которые он понимает, должен был бы считаться глупцом), я остаюсь поэтому, чтобы услышать, на основании каких доводов тебе показалось, что ты оказываешь мне величайшее благодеяние, возвращая мне человеческое бытие; и если они будут таковы, что докажут мне, что ваше бытие лучше нашего, как, видимо, ты думаешь, то, оставив эту природу и вновь став человеком, я с радостью вернусь с тобой на свою родину.
Улисс. А я, напротив, если ты докажешь мне, что ваше бытие лучше нашего, обещаю тебе просить Цирцею, чтобы она сделала также и меня одним из этих зверей, и затем я буду здесь жить себе вместе с тобой: так меня захватила твоя речь и твое столь скромное поведение, как подобает в самом деле истинному философу.
Слон. Я отнюдь не хочу ручаться за это, потому что, хотя и кажется, что я не очень озабочен тем, чтобы снова стать человеком, я вовсе не побуждал бы тебя изменить свое бытие, такое ухудшение и такое мучение я чувствую в моем изменении, почему я теперь и не соглашаюсь так легко менять положение в другой раз; хотя в действительности я не нахожу в этом [положении] столько удобств, чтобы оценивать его лучше вашего. Но почему ты, обладающий разумом, столь убедительно побуждаешь меня вновь стать человеком, считая ваше бытие гораздо лучшим, чем наше?
Улисс. Я скажу тебе об этом; и поскольку ты философ, я хочу рассуждать с тобой по-философски. Ты знаешь, что, хотя в этом мире имеется почти бесконечное число видов творений, нельзя тем не менее найти ни одного из них, которое не имело бы какого-нибудь присущего ему и особого действия (дела); оно рождается в нем от формы, дающей ему то бытие, которое оно имеет[124]. Поэтому, пока оно не лишено бытия, оно не может быть лишено также действия.
Слон. Да, и если бы было по-другому, природа создала бы его напрасно, что невозможно.
Улисс. Ты знаешь также, что природа и бытие вещей познается из их действий; и те, говорим мы, имеют более благородное и лучшее бытие, каковые имеют лучшие или более благородные действия, ведь не может человек познавать причины, если не через их действия (следствия).
Слон. Да; потому что познавать причины через них самих и затем посредством познания их познавать их действия, надлежит только первой причине, каковая является причиной всех причин.
Улисс. И из этих двух оснований ты сможешь явно вывести, что бытие человека гораздо более совершенно, чем бытие зверей; ведь каково собственное действие животных?
Слон. Думаю, что чувствовать; потому что питание, рост и размножение у них общие с растениями; но только через чувство они – животные.
Улисс. А что понимаешь ты под [словом] чувствовать?
Слон. Познание посредством чувств природы вещей.
Улисс. А природы человека?
Слон. Мне кажется, то же самое, потому что этот ваш интеллект не может ничего познавать без чувств, хотя знание человека называется умственным (intelletiva), а знание животных – чувственным (sensitiva).
Улисс. Не говори, что они – одна и та же вещь, потому что ты ошибешься; не говори еще, что интеллект человека не может понимать ничего без чувств; ведь он может образовывать и производить внутри себя многие интеллигибельные вещи и многие понятия, порождая одно из другого без помощи чувств. Но совершенно верно, что начало их будет иметь происхождение из чувств; ведь нельзя понять никакую вещь, чтобы первое ее начало не было рождено из чувственного знания. И так и следует понимать это суждение.
Слон. Эти иллюзии и фантазии, каковые, не будучи необходимыми для сохранения бытия, скорее служат беспокойству и сомнению человека, чем другому. Нам достаточно иметь возможность знать природу вещей, которые нам полезны или необходимы, или приятны, с помощью нашего чувственного знания; оно, я думаю, ничуть не ниже этого вашего умственного, как вы говорите.
Улисс. Не говори так о том, чего не понимаешь, ведь ты знаешь, что не подобает слепому судить о красках.
Слон. Я тебе это докажу. Скажи-ка мне, не является ли тем более совершенным знание, чем более оно достоверно?
Улисс. Да.
Слон. А знание чувственное является самым достоверным по сравнению со всеми другими.
Улисс. И кто тебя уверяет в этом?
Слон. Как кто? Я сам: разве я не вижу, что листья лавра, который находится напротив нас, зеленые? И это так достоверно, что, если бы весь свет согласился говорить противоположное, я бы никогда не поверил в это.
Улисс. А какая уверенность будет у тебя, что ты не ошибся и что тебе не сказали истину?
Слон. Какая другая достоверность мне будет нужна, если я это вижу?
Улисс. Знание, что глаз твой не ошибся. И это знание ты сможешь иметь, обладая интеллектом; отчего ты будешь тогда гораздо более уверен, чем сейчас, когда имеешь только чувство. И чтобы [убедиться] в истинности этого, послушай меня, и я тебя полностью уверю в этом. Скажи-ка мне: ты видишь там Солнце? Оно удаляется, когда движется, или нет?
Слон. Мне кажется, что оно неподвижно.
Улисс. И насколько большим оно тебе кажется? И какого цвета оно тебе кажется?
Слон. Оно мне кажется величиной приблизительно с тебя, если бы ты был круглым телом, как оно; и цветом мне кажется, как эти апельсины.
Улисс. Да ну, видишь, насколько ты ошибся, говоря, что чувственное знание само по себе и без света интеллекта самое достоверное; ведь из трех вещей, о которых ты говоришь, две весьма ошибочны, и тем не менее тебе кажется, что ты видишь их истинно.
Слон. И каковы они, [эти ошибки]?
Улисс. Что Солнце не движется и что оно такой малой величины; а оно движется столь быстро, что его никак не соотнести ни с молнией, ни с другой вещью этого мира, так как каждый день, влекомое первым двигателем, оно должно один раз обойти кругом всю Землю, [находясь] от нее очень далеко; поэтому оно должно делать гораздо больший круг, чем [окружность] Земли, которая, говорят, составляет более 22 тысяч миль. И, кроме этого, [ты сказал], что оно такой малой величины (размера), а оно больше Земли приблизительно в 165 раз, как ты смог бы ясно узнать, если бы был сведущ в математических вещах; а математика не менее верное [знание дает] нашему интеллекту, чем твое знание, что цвет листьев этого лавра зеленый. В этом ты не ошибаешься, но ты отнюдь не имеешь в этом достоверности, как имел бы, обладая интеллектом.
Слон. И почему это?
Улисс. Потому что ты сумел бы распознать качества, воспринимаемые одним чувством, общие качества и те, что познаны большинством чувств[125]. И ты узнал бы, что никакое чувство не может ошибаться в познании чувственно воспринимаемых качеств [вещей], когда, однако, между одним и другим существуют должная дистанция и соответствующая среда и некоторые другие необходимые для подобных действий условия. И ты также узнал бы, как легко могут его обмануть общие чувственно воспринимаемые качества (sensibili comuni). Отчего ты увидел бы, что не можешь ошибиться в суждении, что эти листья зеленые, когда между твоим глазом и ими – должное расстояние и прозрачный воздух и когда цвет является собственным субъектом глаза; как ты ошибся относительно движения и величины солнца, когда одно и другое – общие чувственно воспринимаемые качества. Так что более не хвали так сильно чувственное знание, когда оно самое низшее из всех, если ему не помогает интеллект.
Слон. А каковы другие?
Улисс. Существуют три потенции или познавательные силы. Первая из них – интеллекты тех отделенных субстанций, которые постоянно движут небеса – собственный объект этих интеллектов[126]; поскольку они не являются формами никакого материального тела и не зависят никоим образом от материи, они суть формы, которые управляются и существуют сами по себе и не нуждаются в своем бытии ни в какой материи: и хотя познают также материальные формы, хранят их в нематериальных видах (подобиях), которые имеют в самих себе или, в действительности, в первой причине, каковая, будучи причиной всех вещей, содержит их все внутри себя. Другая познавательная добродетель всецело отлична от этих, она, будучи формой тела или материального органа и будучи связана с ним, имеет собственным объектом материальные формы, но только поскольку они находятся в этой материи; и так как материя есть первый принцип разделения и индивидуации вещей, – из этого следует, что эта потенция может познавать только отдельные вещи, и это есть чувство. Затем идет другая потенция, или истинно познавательная добродетель, как бы середина между теми двумя, и это наш интеллект, который, не являясь формой тела и не будучи связан с каким-либо телесным органом, но являясь потенцией нашей души, должен иметь объектом эти материальные формы, не поскольку они существуют (в материи?) или зависят от той материи, но поскольку могут рассматриваться в их собственной природе. Отчего, желая их понять, он должен не только абстрагировать их и отделять от той материи, но лишать их всех условий, которые из нее следуют. И так становится наш интеллект настолько выше чувства в познании, насколько он ниже тех первых интеллектов, о которых я тебе толковал.
Слон. И это почему?
Улисс. Потому что его познание более достоверно; поскольку чувство познает только вещи частные и тела чувственно осязаемые, которые всегда в движении и постоянно изменяются, оно не может обладать никаким достоверным знанием о них; ведь прежде, чем ты высказал суждение об одной вещи, которая всегда находится в изменении и движении, она уже оказывается в другом бытии, отличном от того, в котором она была, когда ты впервые начал ее рассматривать, и таким образом у тебя не может быть какого-то твердого и достоверного суждения о ней: тогда как наш интеллект, абстрагируя вещи от материи и рассматривая их собственную сущность и разъединяя бытие их на части или сочетая их субстанциальные и акцидентальные предикаты с их субъектами, приходит к обладанию достовернейшим знанием их природы.
Слон. Ну, каким совершенным знанием, к примеру человека, он может обладать, если он рассматривает его без материи, ведь не встретить никакого человека, который был бы без плоти и костей?
Улисс. Материя вещей существует двух родов; один из них называется общим, а другой – частным. Общая материя человека – это плоть и кости, и связки, и другие вещи; а частная материя – эта плоть, эти кости и эти связки; и эта частная материя есть та, которая, двигаясь постоянно к разрушению, всякий час меняется[127]. И интеллект рассматривает его [человека] без нее, но отнюдь не без плоти и без костей: откуда он рассматривает человека как животное разумное, [состоящее] из костей и плоти, и смертное; и [рассматриваемый] таким способом, универсально и без частной материи, он [человек] становится неизменным, и о нем можно иметь достоверное знание.
Слон. О! Разве не имеем и мы воображения, которое делает то же самое? Ведь оно получает образы вещей от чувства нематериально и, кроме этого, разделяет и сочетает все то, что ему угодно, и всякий раз, как пожелает[128].
Улисс. Верно, что воображение – потенция настолько благородная, что некоторые даже сомневались, не есть ли она в нас то же самое, что интеллект; а те, которые не считали так, говорили, что, по крайней мере, интеллект не может действовать без нее – вещь совершенно верная. Но поэтому воображение гораздо ниже интеллекта, и поистине оно его слуга, и служит ему постоянно в его действиях. А те потенции, которые созданы природой ради служения другим, менее совершенны, чем те [другие], как ты можешь ясно видеть на себе самом, так как внешние чувства, такие как зрение, слух и другие, поскольку они служат нашему общему чувству (которое не имеет в качестве объекта только одно чувственно воспринимаемое, как они, но все), менее благородны, чем оно. И общее чувство, которое служит затем оценивающей [потенции], или, действительно, воображению[129], также гораздо менее благородно, чем она. Но если ты хочешь большей ясности в этом, рассмотри действия вашего воображения и действия нашего интеллекта, и ты увидишь, насколько оно ниже его: ведь ваше воображение, хотя оно понимает фантомы и образы вещей, не может, однако, их понимать без свойств материи, которыми являются бытие, как бытие в [определенном] месте и времени, и подобные вещи; откуда вы никогда не можете вообразить себе какую-либо вещь без этих условий. Чего не случается с нашим интеллектом, который может понять природу вещей без рассмотрения [их] величины или места, или времени, или разнообразия и подобных вещей, принадлежащих к материи. Совершенно верно, что он извлекает эти свои знания из его [воображения] образов, которые существуют в воображении нематериально, потому что из самих вещей он бы не мог их добыть – настолько он духовен. Кроме этого, хотя ваше воображение также может составлять и разделять, [к примеру] как сделать из лошади и человека кентавра и вообразить человека без ног и без рук, оно не может отделить материю от формы и акциденции от субстанции или составить их вместе, как делает наш интеллект. И это потому, что оно постигает одно и другое с помощью того же самого ощущения и в одном и том же субъекте. Кроме того, оно не может вообразить никогда никакой вещи, которую оно бы не видело; и если не всю целиком, то, по крайней мере, ее части.
Слон. О! В этом я отнюдь не хочу уступать тебе: потому что мы также думаем о многих вещах, которые никогда не видели. Скажи-ка, скот, когда он бежит от волка, бежит от него потому, что ему не нравится цвет [его шерсти] или ненавистна его фигура?
Улисс. Нет.
Слон. Ну почему тогда он бежит от него?
Улисс. Потому что он воображает его врагом.
Слон. И тем не менее он никогда не видел, что такое враждебность. Вот, значит и мы можем думать о вещах, которых никогда не видели.
Улисс. Верно, что у вас есть потенция, называемая оценивающей, которая добывает и извлекает из тех вещей, увиденных чувством, некоторые значения (intenzioni) и некоторые свойства, которые не познают чувства, как делает, к примеру, та птица, которая, видя соломинку, выдергивает ее, чтобы сделать гнездо для своих детей, отчего берет ее и уносит; и тот скот, который, как ты говоришь, видит волка и считает его врагом и бежит от него, – эти значения не являются чувственно воспринимаемыми (sensibili), потому что не познаются чувствами. И с помощью этой добродетели [оценивающей потенции] вы оцениваете то, чему должны следовать, и то, чего надо избегать. Тем не менее подобных значений, которые вы извлекаете из чувственно воспринимаемых вещей, очень мало, и они необходимы только для сохранения вашего бытия, к примеру, враждебность, печаль, приятное, полезное, ущерб и подобное. И этим качеством обладают также наши дети в том возрасте, когда они еще не способны к размышлению, и еще более – глупые. Но оценивающая (потенция) человека извлекает, кроме этого, гораздо больше значений из вещей, не только необходимых для сохранения его бытия, но очень полезных для бытия благого и совершенного. Кроме того, вы делаете это посредством некого естественного инстинкта, благодаря которому скот, завидев волка, не думая ни о чем, считает, что надо бежать: тогда как мы извлекаем подобные значения вещей не с помощью естественного инстинкта, но с помощью определенного суждения, руководимого разумом, которое мы получаем, сравнивая одну вещь с другой, поэтому названа в нас такая потенция мыслительной (cogitativa) и многие [называют ее] частным (особым) разумом (ragione particulare); потому что она рассматривает значения и свойства частных вещей таким способом, каким это делает интеллект в отношении универсалий [общих понятий][130]. И потому, если человек видит волка, он, хотя и считает его своим врагом, не двинется сразу с места, чтобы естественно убежать от него, как сделал бы скот: потому что, если он увидит его связанным, так что не боится, что тот может повредить ему, он приблизится к нему и подойдет, чтобы посмотреть на него; но если он видит, что тот, свободный и с открытой пастью, как голодный, подходит к нему, – он сочтет, сопоставив все эти вещи вместе и стремительно убегая, что волк подходит, чтобы причинить ему вред; поэтому он выберет бегство. Так что видишь, насколько все эти потенции более совершенны в нас, чем в вас.
Слон. Из этих вещей, о которых ты мне говоришь, некоторые я способен [понять], другие – нет.
Улисс. Это происходит от твоей природы, которая не может подняться выше. Итак, становись снова человеком – самым благородным из всех других животных, и ты поймешь все.
Слон. И какова главная причина его благородства?
Улисс. Две потенции, которые ему свойственны и которые не имеет никакое другое животное, делают его самым превосходным из всех; одна из них – интеллект, и другая – воля.
Слон. И какие действия происходят от этих потенций, которые делают человека превосходящим нас, других [животных]?
Улисс. Из интеллекта – знание вещей; а из воли – желание или нежелание.
Слон. Или чувство и желание не производят в нас то же самое?
Улисс. Да, но только поскольку это необходимо для вашей жизни, и гораздо менее совершенно, потому что в человеке они действуют не только ради сохранения бытия, но ради благого и счастливого бытия. Потому что интеллект[131] (начинают с него, поскольку прежде понимают вещь, чем ее желают или от нее отказываются) понимает не только отдельные вещи, как делает чувство, ведь это его самая низкая деятельность, поскольку он не может, как я тебе уже сказал, из-за постоянной изменчивости вещей, извлекать из них достоверность некоторой истины, но понимает универсалии, образуя в себе знание, представляющее многие индивиды одного и того же вида, в котором сходятся равным образом многие частности. Это знание произведено им таким способом. Воображение представляет интеллекту фантом и вид одного только человека с теми условиями, которые заставляют его быть одним единственным индивидом: а именно, что он существует в особом месте и существует теперь и имеет такой и [только] такой образ; и поскольку не найти того, у кого подобные условия были бы такими, как у этого единственного индивида, интеллект в этом знании не знает другого, чем этот особый (частный) человек. Но если затем он поднимается выше этого образа и этого вида и начинает лишать его тех особых условий, устраняя все то, что является частным в этом индивиде и сохраняя только человеческую природу, которая есть в нем, он формирует в себе самом умопостигаемый (интеллективный) образ, произведенный из этого универсального знания: а именно, человеческая природа есть телесная субстанция, смертная и обладающая разумом – и в этом сходны равным образом все люди.
Слон. И почему имеет больше совершенства в себе это универсальное знание вашего интеллекта, чем частное знание нашего чувства?
Улисс. Бóльшая достоверность знать, что то, что ты знаешь, обстоит так, а не иначе, и что ты не можешь заблуждаться; чего не может никогда иметь чувственное знание: ведь кто видит, что этот человек и тот другой разумен, не знает, однако, через это наверняка, что всякий человек разумен. Так и кто видит, что собака чувствует и конь чувствует, не узнает через это, что все собаки и все кони чувствуют. Но кто знает, что человек – не что иное, как разумное животное, знает, что всякий человек разумен; и кто знает, что животное – не что иное, как телесная сущность, одушевленная чувственной душой, знает, что всякая собака и всякий конь, будучи животными, чувствуют. И кроме этого, он уверен, что то, что он знает, так и обстоит [на самом деле], и он не может заблуждаться, потому что знает это через его собственную причину. Ибо быть человеком есть причина, что этот и тот другой частный человек понимают; быть животным есть причина, что эта собака и этот конь чувствуют.
Слон. Несомненно, я начинаю узнавать, что ваше интелективное (умственное) знание гораздо благороднее из-за своей достоверности, чем наше чувственное.
Улисс. Наш интеллект может еще понять вещи не только сообща (compostamente) и все вместе, как ваше чувство, но в отдельности, рассматривая все значения и все свойства, которые есть в них, частным образом. Поэтому, когда он видит, к примеру, белую вещь, он может понять сам, что такое белизна, и как она рассеивает зрительную способность, и каков объект, поверхность которого белого цвета; в то время как ваше чувство может знать белое, только познавая белую вещь и понимая с помощью того же знания субъект с формой и акциденциями, потому что зрение не может знать цвет сам по себе, но [только] вещь цветную. И [чтобы убедиться, что] это истина, обрати внимание на то, что вы никогда не судите о цвете, но только о вещах в цвете, как делают так же все те люди, которые следуют только чувственному знанию.
Слон. Несомненно, этот способ знать очень ясен и очень отчетлив.
Улисс. Кроме того, наш интеллект может еще для познания в совершенстве природы вещей, с помощью утверждения и отрицания, соединять их вместе и разделять, чего не может делать чувство. Потому что, зная, что сущность (субстанция) получает и содержит акциденции и что тела содержат цвета, которые являются акциденциями, он соединяет вместе эти две природы, говоря утвердительно: тело есть субстанция; и так, зная, что субстанция управляет сама собой и что цвет может находиться только в других телах, он разделит и разъединит эти две природы, отрицая, что одна является другой [и] говоря: цвет не есть субстанция. И кроме этого, он может с помощью многих из этих утверждений и отрицаний вывести множество различных заключений, которые никогда бы не узнало чувство; эти вещи не можете делать вы, потому что, хотя вы избегаете того, что вам вредит, вы делаете это, утверждая или отрицая, не посредством разума (per via di discorso), потому что это действие превышает вашу способность, но ведомые чувством, которое влечет вас делать так без какого-либо размышления.
Слон. И это я также вполне способен понять.
Улисс. Наш интеллект поднимается еще выше, потому что обращаясь к фантомам и к образам тех вещей, которые чувства вложили в воображение, он извлекает из них знание гораздо большего, чем то, что познали чувства, как внутренние, так и внешние, потому что при посредстве их он познает универсальные природы и формы, отделенные от материи и интеллигенции, которые двигают небеса и, наконец, первую причину всех вещей (тем способом, однако, на который способна в этом его природа) – какового знания не могут достигнуть ни воображение, ни ваша оценивающая потенция, ни какая-либо другая.
Слон. И каким образом интеллект может достигнуть знания первых причин?
Улисс. Не только через отрицание, как говорили многие, но представляя себе первую причину и затем отрицая в ней все предикаты, которые имеют в себе какое-либо несовершенство (так как все они – материальные условия, которые, как мы видим, существуют в этих телесных творениях), говоря, что она не порождена, не разрушима, и не изменчива из-за случайности или какого-либо изменения, не имеет определенного места, не является составной (сложной), не подчинена никакому пределу длительности, и другие подобные вещи. И еще [интеллект может познать ее] не только через тот другой способ высшего превосходства, как считают некоторые другие, говоря, что она превосходит добротой, красотой, приветливостью и всяким иным превосходством все вещи добрые, прекрасные, приветливые, которые мы видим в этом мире. Но он может познать ее, устремляя взор (riguardando) в себя самого потому что, рассматривая благородство своей природы, каковое состоит только в том, что, познавая все вещи, как те, которые являются низшими по сравнению с ним, так и те, которые являются высшими, чем он, он может некоторым образом уподобляться всем вещам и становиться всеми; и, рассматривая затем то несовершенство, которое он находит в себе, каковое заключается в том, что он находится в потенции во всех вещах, но отнюдь не в акте, и потому не всегда понимает, но когда понимает, а когда нет, он может образовать (formare) внутри себя вид интеллекта более высокого и более совершенного, чем он, который есть всегда в акте и понимает всегда все вещи, и понимал их так от века, и не находится в потенции, чтобы получить какое-либо знание (intellezione) заново, так как содержит в себе виды всех вещей, которые были или когда-то будут. И это есть первая причина, которая, поскольку всегда управляла и управляет этим миром с таким чудесным порядком, должна понимать и понимает всегда одним способом и с тем же самым знанием все вещи.
Слон. О, удивительное свойство человеческого разума!
Улисс. И это происходит у него потому, что он может не только понимать, но понимать, что он понимает. Чего не может делать чувство: потому что, хотя глаз видит, а ухо слышит, ни глаз не видит, что он видит, ни ухо не слышит, что оно слышит, потому что это потенции связаны с телесными органами, откуда они не могут быть гибкими и поворачиваться в самих себе (piegarsi е rivolgersi in loro medesimo); тогда как интеллект, будучи духовной и божественной потенцией, отражаясь в себе самом и понимая, что он понимает, может познать себя самого и свое совершенство: поэтому только человек среди всех других созданий может познать свое благородство. Небо, хотя оно неразрушимо и обладает высоким благородством, не знает, что имеет его; и солнце, хотя оно главнейший служитель (ministro maggiore) природы и дает свет всем другим небесным телам, не знает о своих высоких достоинствах; и это касается всех других творений. Но человек, зная о своем большом благородстве и большом превосходстве и о том, что он выше всех других творений, более того, является как бы целью [их] всех (потому что, зная качество и свойство всех вещей, как одушевленных, так и неодушевленных, он может с их помощью служить всем своим желаниям), чрезвычайно радуется в глубине своей души и живет в удовольствии и в удивительной и бесценной удовлетворенности. И для того, чтобы он мог лучше делать это, он обладает другой потенцией, названной умственной (интеллективной) памятью, которая сохраняет самым совершенным образом все его знания (intellezioni), [и] она настолько достойнее вашей чувственной памяти, насколько те знания, хранительницей которых она является, достойнее чувственных знаний, которые сохраняет ваша чувственная память.
Слон. О, счастливейшее положение человеческой природы!
Улисс. Человек обладает, кроме этого, другим качеством: его интеллект не может создать какого-либо понятия столь высокого и бесценного, чтобы он не мог посредством речи объявить его другим людям – потому что мы не понимаем голос только как звук или как выражение какого-нибудь общего желания, каким могут быть радость, скорбь, страх и подобные вещи, как у вас, но понимаем еще значение его посредством слов, созданных нами для обозначения наших понятий, согласно способу, который нам больше нравится; отсюда происходит, что только человек среди всех других животных способен к обучению (disciplina). По этой причине те, которые знают мало, могут сделаться более учеными и более благоразумными с помощью тех, которые знают больше; и хотя учитель не может образовать в ученике отчетливый (intellegibile) вид того, что он ему преподает, он тем не менее служит ему способом и средством, при помощи которых тот формирует себя сам. Исходя из такого высокого достоинства и свойства интеллекта, уже некоторые мудрейшие египтяне называли человека земным богом, божественным и небесным животным, посланником богов, господином низших вещей и близким к высшим и, наконец, чудом природы[132].
Слон. Несомненно, что этот интеллект делает его столь превосходным и столь благородным, что неудивительно, что они его назвали такими достойными и почетными именами.
Улисс. Не менее превосходным делает человека также воля – другая его особая потенция, которую он имеет, посредством чего он свободно желает или не желает того, что с помощью интеллекта считает добрым или порочным; как следуете также и вы за тем или избегаете того, что считаете с помощью чувства подобающим или неподобающим.
Слон. О! Разве не может выполнить ту же самую обязанность в человеке желание (appetito) без добавления другой потенции?
Улисс. Нет, потому что, следуя желанию, чувство страстно желает или ненавидит только те вещи, которые оно знает; и тем не менее мы видим, что человек любит многие добродетели и ненавидит многие пороки, которые не познает чувство. И эта потенция (как я тебе сказал) очень облагораживает человека, потому что она делает его свободным и господином всех его действий. И это происходит из-за того, что она свободна и не более определена природой к одному, чем к другому: потому что, хотя ее объект – благо, она, однако, определена не более к нему, чем к его противоположности. Поэтому с ней не случается, как с природными веществами, которые, когда находятся вблизи своих объектов и когда между ними имеется должная дистанция, не могут не действовать, как ясно видно [на примере] с огнем, который, имея рядом материал, способный гореть, не может задержать горение. Но наша воля, будь ей предложена добрая и достойная любви вещь, к которой по своей природе она несколько склонна стремиться, не принуждена, однако, с какой-либо необходимостью любить ее: поэтому может любить ее, а может не любить. Этой потенции подчинены затем все другие потенции, которые имеет человек, как животное; однако, не таким образом, чтобы они не могли быть движимы их объектами без власти этой воли, но чтобы быть склонными и готовыми приходить в движение всякий раз, как ей угодно. По этой причине, органу зрения, когда к нему приближен видимый объект, которым оно движимо естественным образом, воля может приказать обратиться к другому объекту; и так она может поступать со всеми другими чувственными потенциями. И нет никакого объекта, никакой силы земных либо небесных вещей, чтобы могли приказывать ей [чего-то] желать, если не того, что ей угодно. Чего отнюдь не случается с вашим чувственным желанием, потому что, когда ему представлен объект, которого оно страстно желает, животное побуждается с необходимостью следовать ему естественным образом и без какого-либо выбора; как может хорошо узнать каждый, кто будет тщательно наблюдать за вашими действиями.
Слон. И какое достоинство дает человеку эта его свободная воля?
Улисс. Достоинство настолько чудесное, что те первые мудрецы Египта (как я тебе сказал) назвали его только из-за этого великим чудом природы.
Слон. По какой причине?
Улисс. Потому что все другие творения имели определенный закон, по которому они не могли следовать иной цели, нежели та, что была установлена им от природы, и не могли выйти каким-либо образом за те границы, которые она им определила. А человек, имея свободную волю, может приобрести через нее, как ему представляется, один большее достоинство, другой меньшее, или склоняться к тем вещам, которые ниже его, или обращаться к тем, которые выше его. Потому что, если он предастся всецело чревоугодию, сохраняя всегда уста и лицо прикованными к земле, он станет тупым и подобным растениям; а если он погрузится чрезмерно в чувственное удовольствие, он станет подобным зверям. Но если он, обратя лицо к небу, оценит, философствуя, красоту небес и чудесный порядок природы, он превратится из земного животного в небесное; и если он, презрев все телесные препятствия, займется созерцанием божественных вещей, он сделается почти Богом. Итак, кто не восхитится этим человеком, который не только является более благородным, чем другие животные и господином их всех, но обладает особым положением, полученным от природы, – может стать всем, чем желает[133]?
Слон. А откуда тогда происходит, что, хотя ваша воля имеет предметом благо и действует свободно, вы, выбирая в большинстве случаев то, что не является благом, следуете порокам и оставляете в стороне добродетель?
Улисс. От того, что добродетель поразительным образом соединена и склеена с чувствами, и от того, что интеллект наш (из познания которого следует выбор воли) должен получать все свои знания от чувства, которое в большинстве случаев показывает ему вместо подлинного блага одно видимое. Откуда воля, влекомая и развернутая его знанием и иллюзиями чувств, хотя и не выбирает то, что не является благом, все-таки не избегает его; и не выполняет строго тот долг, который должна бы – приказывать чувственному желанию. И так все наши заблуждения зависят в конце концов от тех частей природы, [лишенных] разума, которыми мы обладаем вместе и сообща с вами, а не от тех, в силу которых мы являемся людьми.
Слон. Не продолжай, Улисс. Позволь мне оставить наконец-то эту звериную природу и снова стать человеком, потому что слишком большой была моя потеря – быть обращенным Цирцеей в слона.
Улисс. И я тебе это дарую властью, данной мне Цирцеей.
Слон-Аглафем. О, как прекрасно, о как чудесно быть человеком! О, как хорошо я теперь это знаю, больше, чем ранее, потому что испытал и ту, и другую жизнь! О, сколь прекрасным кажется свет тому, кто привык всегда находиться в темноте, и насколько лучшим кажется благо тому, кто привык испытывать зло! О, жалкие и несчастные те, кто ради малого удовольствия, которое доставляют чувства и наша неразумная часть, хотят жить как звери! Словом, я благодарю тебя, Улисс, за то, что своей наукой ты заставил меня признать истину и своим красноречием увлек меня следовать за ней, да воздадут тебе боги через меня справедливое вознаграждение за твои заслуги в отношении меня. И поскольку в таком случае мне кажется, что мне дала природа то, что подобает человеку, то я, обращаясь к первому Двигателю этого мира, которому, как причине всех вещей, надлежит быть также первой и главной причиной того, что произошло со мной, и так как я, узнав, наконец, несовершенство всех других творений и совершенство человеческой природы, снова стал человеком, воздаю ему бесконечную благодарность. И поскольку я не могу показать себя ему каким-либо другим приятным способом, если, не воспевая отчасти и в меру своих сил, ему хвалы, прошу тебя, Улисс, чтобы ты, замерев в благочестивом молчании, в то время как я пою этот святейший гимн, также почтил ту первую Причину, откуда происходит всякое наше благо. Слушай этот гимн, вся природа мира:
Молчите, леса, и успокойтесь вы, ветры, когда я воспеваю первый Двигатель чудесного и прекрасного порядка Вселенной;
Я воспеваю первую Причину всех тленных и нетленных вещей;
Ту, что уравновесила землю в центре этих небес;
Ту, что разлила на ней сладостные воды для питания смертных;
Ту, что создала столько разных видов творений для служения человеку;
Ту, что дала ему интеллект, чтобы он познавал ее, и волю, чтобы он мог любить ее.
О, силы мои, хвалите ее со мной,
Согласуйтесь с радостью моей души, радуясь со мной в радости моего ума,
О, дарования моей души, воспойте со мной благоговейно первую и всеобщую Причину всех причин.
Согласуйтесь вместе, свет моего интеллекта и свобода моей воли, чтобы воспеть ее хвалы.
Человек, твое животное, есть тот, кто поет сегодня хвалы тебе, о вечный Двигатель без конца и без начала.
И всеми силами своими желает, чтобы у тебя всегда были слава и почет.
Улисс. Этого знания первой Причины этой вселенной у тебя не было, пока ты жил в теле зверя.
Аглафем. Нет, но сразу же, когда я вновь стал человеком, я почувствовал, как оно рождается в моей душе, словно бы мое естественное свойство; более того, чтобы сказать вернее, возвращается снова в меня, потому что я вспоминаю, что оно у меня было еще до того, как Цирцея превратила меня в слона. Но я имею много больше этого: узнав гораздо совершеннее благородство человека, чего не знал ранее, я начинаю думать, что первая Причина возлюбила его сильнее всех других вещей, как ясно показывает то, что она создала его более благородным, чем какое-либо другое творение, так что цель его не должна быть подобна цели других животных, которые не обладая интеллектом, не имеют какого-либо знания о первой Причине, как он.
Улисс. Поскольку совершенство нашего интеллекта заключается и познании истины и ее нельзя приобрести в совершенстве, пока мы находимся в этом теле и из-за многих телесных препятствий, и из-за многих других вещей, и из-за краткости времени, которое мы живем, не стоит, конечно, думать, что [человек] не должен добиваться ее, по крайней мере, после того как будет свободен и избавлен от тела, раз уж природа не создала его напрасно. Что можно было бы несомненно утверждать, так как человек не может никогда в этой жизни достигнуть, как все другие творения, своей цели и приобрести из нее все то, любой малой частицей чего он, пока живет, порой наслаждается, и настолько больше, насколько будучи более свободен от тех удовольствий, которые доставляет ему чувство, он живет таким образом, который соответствует разумным созданиям.
Аглафем. Итак, бежим, Улисс, бежим с этих злых берегов, где эта проницательная обманщица с помощью своего обольщения заставляет жить людей не только на манер зверей, но и в их телах; и вернемся жить к себе, свободные и согласно разумному обычаю, в своих домах. Не старайся больше, прошу тебя, вновь увидеть эту коварную волшебницу, чтобы она каким-нибудь новым обманом больше не удержала тебя у себя в этом ее несчастнейшем царстве.
Улисс. Идем, потому что и я не желаю иного. И уже чувствую, что боги, всегда благосклонные к тому, кто стремится любым наилучшим образом уподобиться им, приносят новые ветры, очень сильные и благоприятные нашему плаванию.