Улисс. Если, как говорят наши греческие мудрецы, природа желает, чтобы каждая вещь достигала своей цели и своего совершенства[98], то отчего она дала такую силу нашим чувствам, что они постоянно тянут к земле наш ум и почти всегда удерживают его занятым земными вещами (как происходит с тем, кто был превращен в Коня, с которым я сейчас разговаривал), так что большей своей частью мы мало отличаемся от зверей? Поскольку их цель в земном, все они и были созданы природой с лицом, обращенным к земле; и только человек – с лицом, обращенным к небу, чтобы он понимал, что должен постоянно подниматься к нему и, созерцая деяния божественных субстанций, достигнуть счастья, которое делает его более, чем человеком[99].
Но чего хочет эта собака, которая направилась ко мне и, мало-помалу приближаясь, наконец-таки остановилась? Наверняка она сделала это, следуя своей природе, очень дружественной человеку, и потому, что, должно быть, редко видит его в этих местах.
Я думаю, – более того, знаю это твердо, поскольку научил меня этому опыт, – что природа дала нам чувства, не являющиеся необходимыми для поддержания нашей жизни, [они нужны] только для нашего лучшего существования и чтобы сделать более совершенным наше знание. Отчего тогда они так склоняют к земле, где находятся их объекты нашу лучшую часть, которая, если бы их не было, поднималась бы по своей природе постоянно к небу?
Смотри-ка! Этой собаке нравится глядеть на меня, и не кажется ли по ее движениям, что в то время, как я сам с собой так рассуждаю, она понимает все, что я говорю?
Конечно, она [природа] может делать это только по той причине, что разногласие, которое существует между одной и другой частями, рождает в нас большую бдительность и большее усердие; а это ведет к более открытому проявлению нашей добродетели, которая не только состоит в трудных вещах, но делается постоянно сильнее и совершеннее.
Но что хочет от меня, наконец, эта собака, которая так ласкается ко мне? [Зовет собаку.] О, как дружелюбно к человеку и верно ему это животное!
Собака. АХ, скажи мне, благородный господин, не с греческой ли Итаки ты, как показывает твоя речь.
Улисс. Я грек, и Итака – моя родина.
Собака. Я узнал тебя по языку: потому что всякая область имеет некое особое произношение, которым так точно не владеет никто другой, кто не из этой области. И побудь со мной, я радуюсь, что нашел кого-то со своей родины; но мне очень жаль, что ты не достиг того же счастья, что и я.
Улисс. И какое это счастье, [которого я не достиг]?
Собака. То, что ты не был превращен Цирцеей в какого-нибудь зверя, как был превращен я.
Улисс. О! Ты называешь счастьем сделаться из человека зверем?
Собака. Да, я. И ты также сказал бы об этом, если бы испытал это, как я; и если ты этому не веришь, послушай меня, и я, несомненно, уверю тебя в этом.
Улисс. Скажи сразу же, потому что я для себя не желаю другого; для этого я и старался с Цирцеей убедить вас вновь стать людьми, [а] если дела обстоят так, то я не буду больше продолжать эту трудную работу.
Собака. Скажи мне сначала твое имя, будь любезен.
Улисс. Улисс – мое имя, и моим занятием была какое-то время литература и потом – военная служба.
Собака. Настолько приятнее мне говорить с тобой, [зная], что ты занимался двумя самыми благородными искусствами, существующими в мире[100]. А мое имя было Клеанф, и я также усердно предавался одно время литературе; затем, оставив ее частично, если не совсем, я, будучи достаточно богатым, отдался жизни в досуге, как делают многие, вплоть до того момента, когда, прибыв сюда однажды, был превращен Цирцеей, как ты видишь, в собаку, каковым бытием я удовлетворяюсь гораздо больше, чем когда был человеком.
Улисс. Я жду, более того, очень хочу, чтобы ты мне сказал, почему ты считаешь, что ваше бытие лучше, чем наше.
Собака. Я доволен, Улисс. И хочу начать с добродетелей, которыми вы только и делаете, что хвалитесь, как если бы превзошли всех других животных в справедливости, мужестве, умеренности и во всех других добродетелях. Но я хочу прежде всего, чтобы ты мне ответил на такой [вопрос]: какая земля заслуживает большей похвалы – та, что населена циклопами, которая, говорят, производит все виды зерна и фруктов в силу своего естественного плодородия, не будучи засеянной, обработанной и вспаханной каким-либо способом[101]; или наша бесплодная и гористая Итака, с трудом способная питать коз, которая, с величайшим старанием обработанная, настолько бесплодна, что производит всегда только скуднейший урожай и не дает никогда достойной награды за труды тем, кто ее обрабатывает? Но смотри, отставь в сторону любовь к родине.
Улисс. Как могу я говорить, не солгав, что не следует хвалить больше землю циклопов, которая, по твоим словам, столь плодородна? – хотя, ведомый природой, я люблю больше свою родину.
Собака. То же самое ты должен будешь признать и относительно душ, подобных в этом земле, и хвалить более те, которые без старания и всякого труда совершают сами по себе добрые и совершенные действия.
Улисс. Также признаю истинным и это.
Собака. Стало быть, ты со мной соглашаешься, что души зверей, которые совершают сами по себе и безо всякого труда и старания добродетельные действия, гораздо лучше и благороднее ваших, которые ничего не знают, если этому не обучены[102].
Улисс. А каковы те добродетели, которыми украсила зверей сама их природа?
Собака. Гораздо более значительные, чем те, какими украшен человек с помощью искусства. И если ты желаешь это тщательно исследовать, начнем с той добродетели, которая является первой и главной из всех.
Улисс. И какова она?
Собака. Благоразумие (la prudenza), без которого не может быть никакой добродетели: поскольку добродетель является не чем иным, как серединой между двумя крайностями, определяемой правильным разумом[103]; из этого следует, что не может быть никакой добродетели без благоразумия, ибо эта середина, каковая есть добродетель, не является серединой арифметической, которая равно удалена от своих крайностей (как, к примеру, в сплошном количестве центр круга, из которого, если провести сколько угодно линий до окружности, все они окажутся равными, или, к примеру, в упорядоченном количестве число 6 между числами 2 и 10, которое настолько удалено от одного, насколько от другого), но является геометрической серединой, которая удалена от своих крайностей по подобию или по истинно разумной пропорциональности, как, например, число 6 между числами 9 и 4: оно содержит в себе целое и половину от 4 и содержится как целое и половина в числе 9. Почему оно называется серединой между одним и другим по разумной пропорциональности. Так и [добродетель]; поскольку эта середина, в которой состоит добродетель, не поставлена между своими крайностями на равном расстоянии, наподобие арифметической середины, соответственно, ты определяешь ее как добродетель, согласно разумной пропорциональности крайностей, по подобию геометрической; и эта добродетель, к которой надлежит определить ее, есть благоразумие[104]. Таким образом, не может быть никакой добродетели без благоразумия. И потому оно здраво считается правилом и основой для всех [других добродетелей]. И оно, как я сказал, находится гораздо больше среди нас, чем среди вас.
Улисс. И что показывает мне, что это истина?
Собака. Разум. Скажи-ка мне, ты не согласен со мной, что привычки познаются посредством действий?
Улисс. Да, поскольку это истина.
Собака. Значит, ты согласишься также со мной в том, что мы более благоразумны, чем вы, так как действия, совершенные нами, гораздо более благоразумны, чем ваши. И то, что это истина, ты докажешь себе сам путем индукции, тщательно рассматривая действия каждого нашего вида, начиная с наименьших живых существ. Так ты увидишь прежде всего, что муравей настолько благоразумен, что он откладывает про запас летом все то, что ему необходимо зимой; и пауки очень обдуманно расставляют свои сети и паутину, чтобы схватить кое-каких насекомых (animaletti) себе для еды; и осы и многие другие им подобные скрываются под землей на то время, которое для них вредно. Пчел и их благоразумнейшее управление я не хочу обсуждать с тобой: среди вас столько тех, кто потратил свои лучшие годы на изучение и описание их жизни и способа их управления. Затем отправляйся к птицам. Ты увидишь, как все они время от времени меняют место, согласно их природе; увидишь, как те, кто сознает, что не способен высиживать яйца и кормить своих детей, заставляют другого высиживать их и воспитывать детей, например, кукушка; увидишь тех, которые, подозревая, что дети, высиженные ими, – не их дети, нашли с величайшим благоразумием способ убедиться в этом, как орел, который поворачивает их глаза к солнечным лучам. Не хочу обсуждать с тобой благоразумие журавлей, которыми управляет очень упорядоченно один из них; и, когда другие отдыхают, только он стоит с поднятой головой, чтобы охранять других, держа в ноге камень, чтобы не уснуть; и, видя кого-то, он дает им знать. Каким благоразумием обладают куропатки, защищая от птицеловов своих детей! Ведь старые птицы появляются перед ними лишь для того, чтобы у детей было время убежать – и затем, когда они видят, что те в безопасности, убегают сами. Разве ласточки, когда не находят грязи, чтобы слепить вместе соломинки, из которых они делают гнезда (они их заделывают таким способом, каким вы делаете свои дома), не обладают таким благоразумием, что купаются в воде и затем, вываливаясь в пыли, делают из нее таким способом, как и вы, известковый раствор? Сколько благоразумия они проявляют затем в воспитании детей, доставляя каждому его часть пищи и равным образом извлекая нечистоты из гнезда для того, чтобы птенцы были чистыми! Сорока, когда она замечает, что ее яйца были обнаружены, сколько благоразумия проявляет в переносе их! Ведь прилепляя два [яйца] одно за другим к сучку с помощью клейкой массы, которая выделяется у нее из живота, и затем располагая их [на сучке] под шеей и уравновешивая таким способом, чтобы ни одно из них не висело наклонно, переносит их в другое место. Какое благоразумие проявляют куропатки, укрывая яйца от своих мужей! Те настолько похотливы, что разбивают их, чтобы самки не были заняты их высиживанием. Затем отправляйся к земным животным, начни с четвероногих. Скажи мне, каково благоразумие слонов и верблюдов? Не хочу обсуждать с тобой эту хорошо известную вещь. Затем отправляйся к оленям и посмотри на самцов, которые, когда чувствуют себя тучными, скрываются, считая себя неспособными к бегу; и еще [исчезают], когда отпадают их рога, до тех пор, пока они вновь не отрастут, так как им кажется, что у них нет оружия для защиты. Что сказать о благоразумии, которое проявляют [их] самки в воспитании детей? Они стараются производить потомство только в тех местах, где видят следы людей, думая, что отсюда бегут другие звери и что человек более милостив к ним; и потом, когда дети подрастают, ведут их на скалы и учат прыгать. Какое благоразумие проявляет равным образом медведица в обучении своих медвежат, когда поднимает их на деревья! Она пугает их, чтобы они учились защищаться от других животных. Не хочу рассуждать о благоразумии лошади и нашем, так как знаю, что оно хорошо известно, ведь мы постоянно общаемся с вами; и еще гораздо менее [хочу говорить] о благоразумии тех, кто передвигается, влача тело по земле, к примеру, змеи; вы используете [их образ], когда хотите изобразить благоразумие со змеей в протянутой руке. Не хочу говорить о благоразумии рыб и о том, как они умеют собой управлять и защищаться от того, кто хочет их поймать, – кто, мутя воду плавниками, кто рассеивая какую-то черную как чернила воду, и кто одним способом, кто другим. От них вы научились строить корабли и плавать, что доставляет столько удобств человеческому роду, делать весла, наподобие их ног [плавников] и паруса вместо неких крылышек, которые имеют кое-какие рыбы; выходя на поверхность воды и выпуская их наружу, они позволяют ветрам нести себя с их помощью[105]. Так что, если ты, наконец, хорошо обдумаешь действия всех животных, ты будешь вынужден признать, что мы обладаем гораздо большим благоразумием, чем вы, и, следовательно, наше бытие, поскольку мы получили все эти блага самопроизвольно от природы, гораздо лучше вашего – так же, как земля циклопов, которая производит свои плоды в силу собственной своей природы, по твоему признанию, лучше нашей Итаки, которая не производила бы ничего, если бы вы ее не обрабатывали и не возделывали.
Улисс. Действительно, Клеанф, когда ты начал говорить о благоразумии, я поверил, что ты, будучи человеком, усердно занимался нравственными вопросами. Но ты мало продвинулся в этом, как я заметил; это было ложью, ведь ты не умеешь объяснить, что есть собственно добродетель; и кроме того, ты часто смешиваешь [составляющие ее] части с искусством, не умея ясно отличить одно от другого.
Собака. О! Ты не признаешь, что благоразумие есть умение хорошо организовать свои действия и хорошо устроить их относительно других вещей, хороших и полезных?
Улисс. Нет, [признаю]. Но этого недостаточно, потому что благоразумным не называется тот, кто заботится об одной только вещи и хорошо устраивает ее, каким был бы, к примеру, тот, кто хорошо умел заботиться о своем телесном здоровье или заниматься военным делом; но тот [называется благоразумным], кто делает это касательно всех тех вещей, которые относятся к благой и спокойной жизни; а вы не можете этого делать. И потому не можете обладать благоразумием. Послушай меня, и я докажу тебе, что это истина. Благоразумие – добродетель, которая заключается в практическом интеллекте[106], и ей надлежит знать универсалии практических вещей, которые являются их первоосновами (первыми принципами), а это есть обязанность интеллекта, потому что затем, обдумывая, он применяет их к отдельным вещам, чего не можете делать вы, не имея этого интеллекта.
Собака. А как ты мне докажешь, что благоразумие находится в интеллекте, а не в чувстве?
Улисс. Посмотри на то, что оно выносит суждение о делах прошедших и будущих; оно не могло бы делать этого, если бы их не знало; а чувство, как ты знаешь, узнает только настоящие вещи.
Собака. Неужели также память и воображение не знают вещей отсутствующих?
Улисс. Знают, но они не выносят о них суждения и не применяют его затем к отдельным вещам.
Собака. И почему не можем мы обладать этими первыми принципами благоразумия от природы, как обладаете, к примеру, вы основами знания?
Улисс. Потому что они приобретаются или посредством науки, или через опыт, а у вас нет ни того, ни другого: науки, потому что вы не способны к универсалиям [к созданию общих понятий]; и опыта, потому что у вас нет памяти, которая сохраняет детали (частности), откуда затем разум, наблюдая, извлекает опыт.
Собака. Как не имеем памяти? Ты показываешь, что знаешь нас мало.
Улисс. Нет, [не имеете], ведь вы обладаете воображением, а не памятью[107].
Собака. И в чем, по-твоему, разница, если мы помним о вещах благодаря этому нашему воображению, как вы благодаря вашей памяти? Не заключается ли, однако, дело [лишь] в обороте речи?
Улисс. Верно, что воображение сохраняет образы вещей, которые познали чувства, что делает и память. Но память сохраняет их немного более отчетливо и более подробно; и, кроме того, она вдобавок [сохраняет] время, когда получила эти образы от чувства – эти вещи не могут совершаться одним воображением, которым обладаете вы. И потому осел, который доходит до рва, куда он однажды упал, не хочет переходить через него, как говорится в пословице. И это происходит оттого, что воображение представляет ему неотчетливо только падение в этот ров, без какого-либо времени: поэтому, не умея отличить, было ли это в прошлом или в настоящем, или должно быть в будущем, что составляет части времени, он убегает и не хочет переходить ров. Правда, те виды [животных], у которых эта сила воображения немного более совершенна, отчего они познают несколько более отчетливо вещи, видимо, имеют память; среди них первенство держит твой вид; и поэтому кажется, что вы помните больше вещей и больше их узнаете, чем какое-либо другое животное, и особенно хозяина. А те другие виды, воображение которых более несовершенно, видимо, помнят меньше, например мухи, которые, если их прогнать с какого-то места, сразу же это забывают и возвращаются туда. Ты видишь таким образом, что только человек, поскольку он знает время, имеет память; поэтому только его среди всех других животных можно назвать благоразумным: ведь кто не имеет знания времени, не может оценить, когда нужно хорошо сделать что-то, а когда нет, что присуще именно благоразумию[108].
Собака. Если мы не обладаем благоразумием, что в таком случае нас направляет делать только то, что соответствует нашей природе?
Улисс. Инстинкт и некое свойство (una proprietà), которое дала вам для вашего блага природа, направляющая вас к вашей цели. Поэтому, если бы ты спросил, к примеру, муравьев, рожденных прошлой весной, по какой причине они откладывают про запас в своих жилищах еду, чего, не зная о прошедшей зиме, они не могут делать в силу благоразумия, как ты говоришь, то они наверняка бы ответили: или потому, что мы видим, что так делают те, кто произвел нас на свет, или по склонности, которую дала нам природа, заставляющая нас так делать.
Собака. А не является ли в нас то, [о чем ты говоришь], тем же самым, что вы в себе называете благоразумием?
Улисс. Нет; более того, одно очень отлично от другого, потому что благоразумие – не от природы, но является навыком (привычкой), избранным волей и затем приобретенным благодаря действию. И для того, чтобы ты был более всего способен к этому, ты должен знать, что в нашей познавательной части (я говорю об интеллекте, а не о чувстве) имеются две потенции: с помощью одной из них мы созерцаем те вещи, которые являются неизменными, необходимыми и вечными, или те, которые содержат их принципы, настолько необходимые, что они никогда уже не могут быть в другом образе; а с помощью другой познаем вещи случайные и изменчивые, и те, которые могут быть как в одном образе, так и в другом. Первая называется созерцательный интеллект, или истинно ум (mente); а другая – разум, или истинный разум (vero discorso), и практический интеллект. Но поскольку необходимые и неизменные вещи суть трех видов, так как они – либо принципы, либо заключения, следующие из названных принципов, либо они – соединение того и другого, то в этой созерцательной части имеется равным образом три навыка (abito): интеллект, знание и мудрость. С помощью интеллекта понимают принципы, с помощью знания – заключения, а с помощью мудрости – то и другое. И поскольку случайные вещи также двух видов, так как они активные и действующие (attive е operative) или сделанные (fattive) (говорю о тех, которые в нашей власти, а не о тех, которые создает природа), то активными или действующими называются те, которые относятся к нашим нравам и моральным действиям и которые делают совершенными нас самих и наше желание (appetitо), направляя его к благу, и сделанными – те, которые относятся к вещам вне нас и делают их совершенными. Для первых важно благоразумие, которое есть не что иное, как навык действовать с помощью разума относительно добрых или злых вещей; относительно вторых применяется искусство, которое есть не что иное, как навык делать с помощью разума искусственные (artifiziali) вещи. Ты, следовательно, видишь, что у вас, других животных, никогда не найти ни благоразумия, ни искусства, так как у вас нет разума, или истинно практического интеллекта, который является их источником. Не следует также удивляться, что природа, которая ничего не делает напрасно, не дала вам ни того, ни другого, – поскольку вы не должны управлять другими, кроме себя самих (разве лишь своими детьми то немногое время, когда они не могут жить без вас), чего не случается с нами, кому надлежит управлять семьей и общественными делами, в чем, может быть, гораздо больше необходимо благоразумие, чем в управлении собственными делами; и поскольку вы не нуждаетесь ни в чем вне созданного для вас самой природой, когда возникает необходимость восполнять это искусством[109].
Собака. Красноречие твое, Улисс, столь богато и столь сильно, что тот, кто послушал бы тебя и не знал бы больше, поверил бы, что все, что ты сказал, было правдой. Тем не менее, начав говорить, ты ошибся, как гласит пословица, с первых слов (in sulle porte).
Улисс. А какую ошибку я совершил? Скажи-ка мне об этом.
Собака. Ты не поместил среди познавательных навыков интеллекта, когда перечислял их, ваше мнение, хотя знаешь, что вы познаете посредством его многие вещи.
Улисс. Ошибку, однако, совершил ты, не заметив, что я не хотел говорить о нем, когда сказал, рассуждая о вещах случайных, что хочу обсуждать только вещи, зависящие от нас, которыми занимается благоразумие, и оставить те вещи, которые зависят от природы [и] о познании которых высказывается мнение; неудивительно поэтому, что оно иногда ошибается, ведь столь многие и такие разные вещи произвела природа.
Собака. И какова была причина, побудившая тебя сделать это?
Улисс. Оно [мнение] не достойно быть причисленным к этим добродетелям, или интеллектуальным навыкам, потому что оно не приносит никакого совершенства интеллекту, как эти [добродетели]; потому и не называют никогда человека мудрым за то, что он имеет мнение о какой-то вещи, как называют таковым за ее знание. И кроме того, мнение может быть ошибочным, чего не случается ни с каким другим из тех навыков, о которых я говорил.
Собака. Как не случается? Они даже не могут ошибаться?
Улисс. Те первые три, которые находятся в созерцательном интеллекте, не могут, поскольку их объекты неизменны; откуда всегда будет истинным или ложным то, что оценит душа с помощью какого угодно из них; и подобное она сделает также с темя двумя, которые находятся в практическом интеллекте[110]. Но вот в чем разница. С помощью первых она оценивает и говорит истину всегда, как со своей стороны, так и со стороны вещей, которыми она занимается, так как они неизменны и не могут меняться; с помощью вторых она говорит всегда истину только со своей стороны[111].
Собака. Стало быть, ты хочешь, чтобы я признал, что искусство и благоразумие временами ошибаются?
Улисс. Нет; но это, как я тебе сказал, происходит не от них, потому что они – вернейшие навыки, но от разнообразия и положения вещей, которыми они занимаются.
Собака. И также на это можно было бы ответить. Но я хочу вернуться к нашей теме и спросить у тебя: если мы не обладаем благоразумием, откуда рождается в нас правильность (la rettitudine) наших действий и почему мы в них ошибаемся гораздо меньше, чем вы в своих? И если мы не владеем искусством, откуда рождается удивительное мастерство, которое видят в вещах, сделанных нами для своей пользы, как, например, в гнездах, которые мы делаем для наших детишек?
Улисс. Из инстинкта и некоей силы (valore), которые имеет каждый из вас в своем виде [и] которые даны вам природой для сохранения этого вида, но отнюдь не от благоразумия или какого-либо искусства[112]. И то, что это истина, ты увидишь из того, что все животные одного и того же вида имеют одинаковые привычки и делают гнезда и другие свои вещи одинаковым образом; поэтому, если бы причиной этого было благоразумие или искусство, которые осуществляют действие благодаря выбору (per elezione), то в них [вещах] обнаружилось бы какое-то разнообразие относительно места, времени и многих других причин, как видно всегда в наших [вещах].
Собака. Доводы, которые ты мне приводишь, кажутся мне только различиями имен, которые были даны вещам вами, согласно тому, как вам нравилось, поэтому то, что в себе вы называете благоразумием и искусством, в нас – инстинктом и силой природы[113]. Если природа управляет ими более правильно в нас, чем в вас, то это знак того, что они [в нас] лучше и что мы совершеннее вас. Так что прекратим, наконец, наши рассуждения; ты радуйся той участи, которую считаешь лучшей; а я, поскольку мне кажется лучшим то положение, в котором я нахожусь, – хочу остаться в нем.