Как и ожидалось, завершение истории приносит нам некоторое спокойствие. Король с королевой Франции объявили полет оглушительным успехом и отметили его шампанским и фейерверками. Животных наградили медалями за отвагу: Вольтер носит ее на шее, но каждый раз, когда я пытаюсь повесить медаль на Коко, он ерошит перья и кукарекает. Ланселот – простите, Монтосьель – вошла в историю как первая летающая овца. По счастью, записей о ее слабом кишечнике не сохранилось. Она возвращается к счастливой жизни на ферме у королевы. Никто не сообщает ей, что для королевы она на втором месте после модных нарядов. Важно лишь то, что ее не съедят. Чего еще желать овечке?

Газеты разносят вести о первой в мире летающей машине. Пишут, что она оставалась в небе над Версалем целых восемь минут и опустилась на землю исключительно из-за дыры в корпусе. На следующее утро воздушные шары становятся последним криком моды. О них говорят везде, что забавно после того, как старательно мы пытались держать наш шар в тайне. Однако спорить нечего: лучше уж воздушные шары, чем гильотины. Узор семьи Монгольфье появляется на платьях и обоях. Королева продолжает носить в парике крошечные воздушные шары. Имя Монгольфье – французское, не английское! – входит в анналы истории.

Моя жизнь тоже понемногу налаживается. Меня окончательно принимают в семью Монгольфье. Мсье Жозеф даже собирается официально все оформить.

– Как только вернемся в Анноне, я займусь бумагами об удочерении, – сообщает он мне.

И я чувствую себя такой счастливой, как никогда раньше. Это счастье не тревожит меня, не волнует; оно разливается ровной, спокойной волной. Каждое утро я просыпаюсь, а оно тут как тут. Теперь у меня тоже есть фамилия: Сорока Монгольфье. Признаться, звучит очень изысканно. Хотя на самом деле мне наплевать на бумаги. Мне начинает казаться, что мы придаем им слишком большое значение.

Когда приходит время отправляться домой, мы выезжаем из Версаля рано поутру и едем по главной дороге до самого Парижа, прежде чем свернуть на юг. Солнце едва начинает подниматься, лошади свежи, на дороге тихо. Утро стоит слишком прекрасное, чтобы сидеть внутри. Мы с Пьером радостно устроились снаружи, свесив ноги с подножки. Здесь и виды самые красивые, и дышится легче. Вольтеру тут тоже нравится: со времен клетки он стал недолюбливать замкнутые пространства. А что касается Коко, то его хлебом не корми, дай покукарекать. Мы сажаем его на крышу и оставляем в покое.

В нескольких километрах на запад от Парижа я замечаю, что за нами следят. Одинокий всадник на сером коне. Он легко мог бы нас объехать, но продолжает ехать в сотне метров сзади.

– Что ему нужно? – спрашиваю я Пьера.

Он тоже заметил преследователя.

– Ну… Это вряд ли грабитель. Теперь у нас нечего красть, так ведь?

Я кидаю на Пьера взгляд искоса. Что за странное замечание. Однако он замолкает, и я тоже молчу.

Мы доезжаем до окраин Парижа, и всадник наконец пускает лошадь в галоп и проезжает мимо. На дороге пыльно, и конь летит так быстро, что я едва его не пропускаю. Однако одного взгляда мне достаточно. Это Данте. Всадник, склонившийся к самой шее коня, кажется обычным мальчиком, что наслаждается быстрой ездой. Мне становится жаль дружбы, которой так и не случилось.

– Погоди, это что?.. – Пьер показывает пальцем на коня.

Я не хочу говорить о Себастьяне – я все еще ничего не понимаю. Все это время он работал вместе со своими родителями, но все же ненавидеть его у меня не получается. Да, я злюсь, что он строил против нас козни, притворяясь нашим другом. Однако при этом проявил такую отвагу и хитроумие, что я не могу им не восхищаться. И ведь родителей не выбирают, не так ли? Уж мне ли этого не знать?

Перед нашей каретой серый конь разворачивается назад, по направлению к Парижу. Однако, уже скрываясь из виду, Себастьян поворачивается в седле.

– Мне очень, очень жаль! – кричит он.

Я киваю. Мне тоже жаль.

В Анноне нас встречают как настоящих героев. Не успеваем мы пересечь реку, как уже слышим радостные возгласы и торжественную музыку. Когда мы въезжаем в город, люди выстраиваются вдоль улиц и свешиваются из окон, размахивая разными предметами красного, золотого и синего цветов. Среди всего этого меня посещает чувство: здесь мой дом. У меня есть право назвать этот город своим.

* * *

Дома я возвращаюсь в маленькую спальню с выкрашенным белой краской полом. Было решено, что отныне Коко станет спать снаружи. Это все из-за его кукареканья, которое начинается каждую ночь в два часа и продолжается до самого рассвета. Утром я по-прежнему ухаживаю за животными, а вот днем Пьер учит меня читать и писать. Мадам Верт с Одетт быстро привыкают к моему новому положению: теперь я для них еще одна Монгольфье, которую надо кормить и купать и по поводу которой они закатывают глаза, когда считают, что никто их не видит. Однако есть нечто такое, что ускользает от меня, как канаты воздушного шара. Например, почему быть девочкой настолько сложнее. Я учу буквы в том же доме, где это было запрещено Камий… Интересно, как бы все сложилось, если бы ей позволили расти как обычному ребенку, а не настраивали против нее всех окружающих? Тем временем мсье Жозеф и мсье Этьен работают над следующим прототипом, на сей раз у всех на виду. Новый прототип будет возить людей, а не животных. Первым пассажиром станет мсье де Розье, поклонник науки. И мужчина.

Интересно, понимают ли они, что ничего этого не случилось бы без участия женщин? Знаю, звучит странно, но подумайте сами. Камий убедила меня проникнуть в дом Монгольфье. Белье мадам Монгольфье помогло разгадать тайну с горячим воздухом. Даже Ланселот и та сыграла свою роль, выиграв нам время. И мне хочется думать, что я и сама внесла свою лепту в общее дело.

Осенью, спустя несколько месяцев мучений, тяжелых вздохов и жалоб на боль в спине, мадам Монгольфье родила дочку. Она – самое прекрасное крошечное существо в мире (только не говорите Коко, что я так сказала!).

Одним сонным воскресным днем, вскоре после ее рождения, мы собрались вокруг камина в гостиной, чтобы полюбоваться на новенькую Монгольфье. Имени у нее пока нет, и мы дружно решили, что пора это исправить.

– Надо дать ей имя позвучнее, – говорит мсье Жозеф. – Что-нибудь серьезное… научное. Нашей семье пора научиться обращаться с женщинами иначе.

Я рада, что он это сказал.

– Может, назовем ее Камий? – Предлагает мсье Этьен.

Наверно, я состроила гримасу, потому что Пьер смеется:

– Знаете, дядя, если подумать, мысль не такая уж блестящая.

– Поддерживаю, – соглашается мсье Жозеф. – Надо смотреть в будущее, а не в прошлое.

– В этом случае мне бы хотелось, чтобы ее назвала Сорока, – говорит, к моему удивлению, мадам Монгольфье. – Ты ведь ее старшая сестра.

Я крайне польщена. Однако глаза у Пьера лукаво блестят.

– Не шутки ради, Сорока, но твои родители особо с именем не мудрили.

– Честно говоря, я даже не знаю, кто меня так назвал, – признаюсь я, не добавляя, однако, что в воровские дни имя мне отлично подходило: я решила, что никогда не раскрою этой тайны.

– Ладно, должен признать, оно тебе подходит.

Я встревоженно поднимаю взгляд и встречаюсь с Пьером глазами. Между нами пробегает искра взаимопонимания. Именно тогда я понимаю: ему отлично известно, кто я. Он всегда знал. Он знает, что я – та самая девочка, что проникла в их дом, чтобы украсть ларец. И все это время он никому ничего не сказал! Даже мне. Я чувствую, как на меня накатывает паника, но сразу за ней идет волна спокойствия. Выходит, что Пьер знает меня целиком, а не только мои хорошие стороны. И мы все равно с ним лучшие друзья.

– Давай же, cherie! – Мадам Монгольфье протягивает мне младенца. – Какое имя, по-твоему, ей подойдет?

Я смотрю на спящий сверток в руках и лихорадочно перебираю в памяти имена. Моя сестра принадлежит к семье Монгольфье, она заслуживает красивого имени. Пьер с мамой ждут, что я скажу что-нибудь.

– Простите, мне надо подумать, – говорю я наконец.

Сверток слегка шевелится у меня в руках. Сестра вытягивает ножки, трет глаза крошечными кулачками и зевает.

– Привет, соня.

Я целую ее в нос.

Она окончательно просыпается и смотрит на меня, моргая. Из ниоткуда у меня в мыслях всплывает имя.

– Ариэль, – говорю я вслух. – Мы назовем ее Ариэль.

– Ариэль Монгольфье, – задумчиво говорит Пьер. – Хм… Мне нравится. Хотя это вроде имя для мальчика?

– Это кто сказал? – усмехается мадам Монгольфье. – Если Сорока считает, что имя подходящее, то так тому и быть.

Я и правда так считаю. Глаза у сестренки моего самого любимого небесно-синего цвета без тени облачка. Моя сестра, решаю я, вырастет смелой и умной, и я не позволю никому ее в этом переубедить. Эта девочка Монгольфье обязательно научится летать.