Едва выбравшись из кровати, я понимаю, что сглупила. Однако каким-то образом мне удается добраться до двери и пройти по коридору, останавливаясь, когда боль становится невыносимой. По ступеням идти легче: я просто изо всех сил цепляюсь за перила. Оказавшись внизу, я понимаю: назад дороги нет.

У двери в подземелье сегодня дежурит Рыжие Усы. Должно быть, стражникам уже сообщили, что я не шпионка, и он встречает меня по-приятельски.

– Зови меня мсье Седрик, – говорит он.

– Сорока, – отвечаю я, и мы пожимаем друг другу руку.

– Не понимаю, зачем тебе с ней разговаривать, – говорит мсье Седрик, когда я сообщаю ему, зачем пришла. – Вреднющая дамочка, если хочешь знать мое мнение.

Однако он помогает мне зайти внутрь и освещает мне путь фонарем. У верхней ступеньки я замираю с колотящимся сердцем. Мне по-прежнему не нравятся подземелья.

– Все хорошо? – спрашивает мсье Седрик.

Я делаю глубокий вдох. Я летала на воздушном шаре и пережила удар шпагой. Да, у меня все хорошо.

Камий не спит. Хотя она сидит в дальнем углу камеры, я все же рада, что нас разделяет решетка. Я прошу у мсье Седрика какой-нибудь стул. Он приносит мне старый ящик из-под вина, и я с радостью сажусь. Ноги у меня дрожат, словно сделаны из ржавой проволоки.

– Удобно устроилась? – спрашивает Камий.

Лица ее мне не видно, но я все равно нервничаю.

– Я хочу кое-что спросить.

Она пожимает плечами:

– Спрашивай. Не обещаю, что отвечу.

– Почему вы так хотели получить эту брошь?

Камий прищуривается, глядя на меня. Размышляет. Решает, что сказать. От ее взгляда мне не по себе. Хочется чесаться.

– Она принадлежит мне, – отвечает Камий. – Мама, умирая, хотела отдать ее мне.

– Почему тогда она была в ларце мсье Жозефа?

– Всё в нашей семье переходит к мужчинам. Всё до последней картины на стене и ковра на полу.

– Монгольфье сказали мне, что вы родственники.

У меня пока что не укладывается в голове, что они – одна семья, однако это объясняет, почему она так хорошо знала планировку дома.

Она подходит ближе, и мне наконец становится хорошо ее видно. К платью у горла у нее приколота золотая брошь, и меня снова поражает, до чего же это красивое украшение.

– У тебя есть семья, Сорока? – спрашивает она.

– Нет. – Мои родители чем дальше, тем больше кажутся мне бесплотными тенями. – Мы с Коко одни.

– Тебе повезло, – говорит она. – Несчастная семья хуже, чем никакой семьи.

– Но вы ведь выросли в Анноне, в этом прелестном доме, – замечаю я. – И ладно, признаю, что мсье Этьен немножко высокомерный, но мсье Жозеф так добр, и…

Она поднимает руку. Перчатки ее изрядно поистрепались.

– Хватит о моих братьях. Тебе нужно услышать о моем отце – великом производителе бумаги из Анноне.

Я киваю. Мне известно о семейной бумажной фабрике.

– Он был злой? – предполагаю я.

– Именно так. Самое худшее – мне не позволяли думать. Как девочке, мне полагалось стоять в сторонке, пока он побуждал моих братьев учиться и бранил их за уроки, которые я бы выучила за секунду, если бы мне только позволили.

Я легко могу себе это представить. Ум у нее острый как бритва. Рядом с ней братья Монгольфье кажутся тугодумами. И еще они подобрее.

– Поэтому я решила выучиться самостоятельно. – Она замолкает, сжимая пальцами прутья решетки. – Мне нравилось строить, нравилось придумывать разные устройства и решать задачи, а именно этого в девочках мой отец и не одобрял.

Интересно, что я прекрасно понимаю, о чем она: мой ум работает точно так же.

– Я втайне начала работать над одним аппаратом. Он должен был разрезать бумагу. Папа всегда жаловался, что лезвия на фабрике никуда не годятся, и мне хотелось его удивить. Показать ему, на что я способна.

– И как, получилось? – спрашиваю я. Мне ее уже жаль.

– Был его день рождения, – говорит она. – Машина была готова к работе, и я подарила ее папе. Все остальные отделались дурацкими открытками, а я сделала нечто уникальное, нечто хитроумное. И знаешь, что он сделал, когда увидел мой подарок?

Я трясу головой.

– Он приказал слугам убрать его подальше. А потом у всех на глазах сказал, что я опозорила и его, и братьев. Я, должно быть, больна, сказал он, раз подумала, что могу создать что-то без образования, и что в этом случае мне нужно немедленно отправиться в свою комнату.

– И вы ушли?

– Да. Я оставалась там три месяца, – сообщает она, воинственно приподняв подбородок.

Думаю, эти три месяца она не плакала в подушку. Ее дальнейшие слова подтверждают мою догадку.

– Реакция отца меня только раззадорила. Он думал, что я отдыхаю в комнате, а я в это время создавала машину для резки, которая будет больше и эффективнее. Которая будет резать не только бумагу. Эта машина, как мне казалось, принесет мне заслуженную славу. Через несколько месяцев она была готова. Мне нужно было лишь найти что-то, на чем ее испробовать. Разрезать что-то необычное.

Она говорит и говорит, словно на нее нашло вдохновение. Однако слова «машина для резки» чем-то меня задевают. Мне надо, чтобы она объяснила.

– Что значит – разрезать что-то? – спрашиваю я.

– Я думала, что шея подойдет лучше всего.

Я рада, что успела сесть на ящик.

– Я хотела позаимствовать где-нибудь курицу…

– Позаимствовать?

Она не обращает внимания на мой вопрос:

– Однако мои хитрые братцы меня поймали и стали угрожать, что расскажут отцу. Занятно, если учесть, что сегодня в своем летательном эксперименте они использовали столько животных. Троих, да?

Я рада, что они так поступили. Это спасло Коко с Вольтером от смерти на кухне. Однако я не думаю, что Камий поймет мои чувства.

– В конце концов мне пришлось ограничиться арбузом. Однако все пошло не так. Совсем, совсем не так.

Она выпускает из рук прутья, стягивает старые грязные перчатки, и я наконец вижу. На ее правой руке отсутствуют два пальца. Вместо них на руке красуются гладкие обрубки все в шрамах. На левой искривлен большой палец, словно его сломали и он так и не зажил.

– Ох! – Я прикрываю рот рукой.

– Я удерживала арбуз, чтобы он не укатился со стола. Лезвие опустилось слишком рано… упало мне на руки…

Она жестом изображает, что произошло.

Я вздрагиваю.

Вид у нее до странного довольный.

– Отец сказал, что я получила по заслугам.

Я смотрю на ее обезображенные руки. Я ненавижу эту женщину. Я ее боюсь. Но прямо сейчас мне ее жаль. Даже я, никогда не знавшая отцовской любви, не могу поверить, что он сказал такое собственной дочери.

– Он отправил вас обратно в комнату? – спрашиваю я.

– Я не дала ему такой возможности, – отвечает она, с трудом натягивая перчатки обратно. – К тому времени мне исполнилось шестнадцать, и я убежала из дому. Отомстила лучшим из известных мне способов.

– Каким?

– Вышла замуж за врага. За англичанина по фамилии Деламер. Мы несколько изменили ее, чтобы звучало по-французски.

– Делакруа, – вслух говорю я.

Я раньше не замечала, но Камий приподнимает брови совсем как мсье Этьен.

Буквально все время, все эти годы, горечь пожирала ее, как мясная муха вгрызается в лошадиную шею.

Мой взгляд переходит обратно на брошь, которая мерцает в полутьме камеры.

– А какое отношение имеет ко всему этому брошь? – спрашиваю я, по-прежнему не понимаю.

– Ты, как я понимаю, слышала про мсье Гильотена?

Слышала. Это в честь него назвали эту мрачную машину, которая рубит головы, про нее пишут во всех газетах. В самые мрачные минуты жизни мне казалось, что и нас самих отправят на эту машину.

Она стучит себя по груди:

– Это была моя идея. Моя машина. Я изобрела ее первой, хотя кто же поверит женщине, а?

Никто. Самое ужасное в том, что она права.

Но… гильотина!

Я с содроганием вспоминаю все увиденные рисунки: острые лезвия, кровь, головы в корзинах. Что за ужасное изобретение! И ведь кому-то захотелось, чтобы устройство назвали в его честь. Если бы все пошло, как ей мечталось, машину назвали бы в честь Делакруа или Деламер. Так или иначе, но это машина для убийства. Представить себе не могу: сидеть с блокнотом и карандашом, чертить наброски, мечтать, чтобы устройство заработало.

Нет, все-таки мозг у меня не такой, как у Камий. Совсем не такой.

– Моя мама была не такой жестокой, как отец. Она всегда говорила мне, что я могу добиться чего угодно, что мне нужно лишь усердно работать и не терять надежды. – Камий коснулась брошки. – Это было ее любимое украшение. Она рассказывала мне истории о том, как носила ее… как ей казалось, что с этой брошкой она словно парила в небе. Глупости, конечно.

И все же я сама почувствовала что-то такое, когда на мне была брошь. Словно меня приподняло над землей.

– Совсем не глупости, – выпаливаю я, но она меня не слушает.

– Много лет спустя, когда мама умерла, отец не разрешил мне забрать брошь. Когда я узнала, что Гильотен скопировал мою идею, мысль о броши овладела мной целиком. Она была мне вроде талисмана. Если только брошь окажется у меня, мне все будет под силу. Я подам в суд и оспорю патент Гильотена. Я прославлюсь. Как и обещала мама, я смогу ходить по воздуху… Понимаешь?

Я и правда понимала, почему она хотела, чтобы я вернула ей эту брошь.

– Но зачем вы притворялись, будто вам нужны бумаги?

Она улыбается – злорадно, мерзко:

– Я не притворялась, Сорока. Мне просто хотелось им помешать. Чем ближе они были к цели, тем сильнее я мечтала разрушить их мечту, как они сделали с моей.

До меня постепенно доходит. Сами бумаги были ей безразличны. Они были лишь напоминанием о том, что было у ее братьев и чего была лишена она сама.

– Однако я ведь выиграла, Сорока, – говорит Камий. – Оно того стоило.

– Что? – Я не верю своим ушам.

Зря я испытывала к ней жалость. Я-то за последнее время разобралась, что хорошо, а что плохо, а вот Камий Делакруа этого явно не понимает.

У меня в груди опять заболело. Меня охватила слабость. Пора заканчивать разговор.

– Вы получили свою брошь, если вы это имели в виду, – говорю я ей. – Однако это вы сидите в тюремной камере, а не ваши братья. Их славит вся Франция.

Она смотрит на меня в упор. Так, будто сейчас попытается меня ударить, несмотря на разделяющую нас решетку. Затем у нее начинают дрожать плечи, голова поникает. Я подаюсь вперед: она что, плачет?

Нет.

Она поднимает перекошенное лицо. Это не слезы, это смех.

Я неуверенно поднимаюсь на ноги. С меня хватит этой Камий Делакруа. Мне жаль, что у нее была такая ужасная жизнь, но горечь и месть не приводят ни к чему хорошему. Сегодня мы добились успеха, а она проиграла. Я в последний раз смотрю ей в глаза – и не отвожу взгляда.

Мы возвращаемся вверх по ступеням, и мсье Седрик позволяет мне опереться на его руку. Мне нужна его поддержка.

– Честно говоря, мне немного жаль ее сына, – говорит он. – Мать обвинила его во всех преступлениях, угрожала убить его и даже его коня! Если все англичане так обращаются с детьми, то мне они не нравятся.

Я не говорю ему, что она француженка. И не даю увидеть слезы в своих глазах. Любой дурак бы догадался, что это за сын с лошадью.