Оказывается, у меня боевой дух. Именно это сказал хирург, зашив десятисантиметровую дыру у меня в груди. Он заставил меня закусить обрывок кожи – сказал, что помогает от боли. Не помогло. Однако я, по крайней мере, не стала снова падать в обморок.

– Она у нас крепкий орешек, – соглашается мсье Этьен. Я слышу уважение в его голосе. – Я это понял в тот самый момент, как увидел ее впервые.

А еще оказалось, что рукав Пьеровой сорочки спас мне жизнь. Если бы он не действовал так стремительно и не замедлил потерю крови, я бы умерла.

– Ты однажды сделала для меня то же самое, помнишь? – говорит он, когда я пытаюсь его поблагодарить. – А ведь мы тогда даже не были знакомы.

Ах да, думаю я виновато, еще как сделала. Однако мы обмениваемся растроганным merci и решаем оставить прошлое в прошлом.

Меня перенесли с операционного стола на огромную белоснежную кровать, дали еще бренди и строго-настрого наказали лежать. Однако, как я ни устала, как у меня ни болит грудь, я все равно жажду новостей. И скучаю по Коко. Я умоляю Пьера рассказать мне последние известия и принести моего петушка. Когда служанка, что ухаживает за мной, отворачивается, Пьер сует Коко мне под одеяло. Однако новостей о шаре и реакции короля я от него не дождалась. Он качает головой:

– Папа хочет поговорить с нами об этом.

Видимо, выговора все-таки не избежать.

Когда я просыпаюсь, на улице темно. Должно быть, день еще не закончился: хотя окна закрыты, я все равно слышу шум толпы снаружи. Кто-то зажег свечи. Рядом с кроватью сидит мсье Жозеф. Рядом с ним я вижу мсье Этьена, он сложил руки на груди. С другой стороны кровати раздается кряканье. Пьер с Вольтером тоже здесь. Так глупо, что я лежу тут беспомощная посреди комнаты. Я пытаюсь приподняться, но у меня совсем нет сил.

– Вы ведь злитесь? – устало говорю я.

– Злимся? – Брови мсье Этьена вздираются к небесам. – Дорогое дитя, ваш поступок навлек на полет опасность! Мне пришлось как следует постараться, чтобы убедить короля, что вас не подсадили англичане.

Я перебираю пальцами кромку одеяла, пристыженно опустив глаза. Пьер шумно сглатывает. Теперь мне понятно, как мы сглупили. Нас ведь арестовали как шпионов! Конечно, наше поведение выглядело подозрительно. Что еще хуже, я начинаю плакать.

– Мы не хотели… – всхлипываю я. – Пьер волновался о Вольтере, а меня ранила мадам…

– Хватит, Сорока, этого довольно. – Мсье Жозеф кладет руку поверх моей. – Послушайте-ка, вы оба. То, что вы сегодня сделали, было очень опасно, и я ужасно зол.

Однако голос его вовсе не кажется сердитым. Я поднимаю глаза и вижу, что он с трудом удерживается от улыбки. А мсье Этьен даже и не пытается ее прятать: он сияет от уха до уха. У меня челюсть отпала. Я неуверенно смеюсь и бросаю взгляд на Пьера. Он тоже улыбается.

– Все в порядке, – говорит он.

Так и есть.

Может, потому, что я наконец чувствую себя в безопасности и среди друзей, но меня аж слезы пробирают. Мы с Пьером сделали нечто такое, что не удавалось никому в мире. Мы вместе пролетели на воздушном шаре. Конечно, это было безрассудно. Мы не знали, опасно ли это, не знали, удастся ли нам приземлиться. Но у меня никогда не получалось следовать правилам.

– Ох, Сорока, Сорока, – говорит мсье Жозеф с улыбкой, и голос у него такой ласковый, словно мне никогда не говорили ничего столь же приятного.

Мы смущенно хлюпаем носами. Я ойкаю, когда он пытается приобнять меня за плечи, и в итоге он ограничивается поцелуем в макушку.

Выпрямившись, мсье Жозеф достает блокнот и карандаш.

– Мне нужно записать рассказ о вашем полете, – говорит он нам с Пьером. – Сегодня, пока вы не забыли.

– Я никогда не забуду, – заверяю я.

Взбодрившись кружкой горячего шоколада и куском мясного пирога, я с радостью вспоминаю наш полет: каждый вид, каждый звук, каждое движение, даже понос Ланселот. Мы рассказываем, а мсье Жозеф все пишет и пишет. Мсье Этьен засыпает нас вопросами, пока у меня не начинает клониться голова.

Мсье Жозеф опускает карандаш.

– Мы сегодня сделали нечто невероятное. Запустить шар в воздух было непросто, потребовалась длительная работа многих людей. Были времена, когда нам казалось, что ничего не получится. Но, несмотря на все превратности судьбы, сегодня нас ожидал оглушительный успех.

Судьба.

Рана у меня на груди начинает пульсировать болью.

– Камий вернула вам брошку? – спрашиваю я.

Мсье Жозеф проводит рукой по лицу. Бросает взгляд на мсье Этьена, который подходит к столу и наливает себе стакан воды.

– Все не так просто, Сорока, – говорит мсье Этьен.

Похоже, что он не хочет об этом разговаривать, и поэтому я настаиваю.

– Почему? Она украла брошь. Вы сами там были. Вы видели. – Я пропускаю слова, с которыми она ко мне обратилась, однако меня не отпускают подозрения, что братья их тоже слышали.

– Насколько нам известно, брошь по-прежнему у нее, – устало говорит мсье Жозеф.

Я удивленно смотрю на Пьера. Он хмурится.

– Но ведь она дорогая? – спрашивает он.

Мсье Жозеф пожимает плечами.

– А блокноты из ларца? – Я совсем сбита с толку. – Вы ведь знаете, что за ними приходил какой-то человек? Он английский шпион, самый настоящий! Это он ударил Пьера по лицу.

Мсье Жозеф вздрагивает, однако потом трясет головой:

– Нет, Деламер не вор.

– Его поймали, – возражаю я, удивляясь, что мсье Жозеф знает его имя. – Он внизу, в подвале, с остальными.

Мсье Этьен подходит ближе и садится в изножье моей кровати.

– Сорока, – так мягко говорит он, что мне становится не по себе. – Это строго между нами, но, похоже, король в последнее время слишком увлекся вопросами безопасности. Честно говоря, я не думаю, что хоть один из этих бедняг на самом деле английский шпион.

Пьер шумно выдыхает:

– Что? Ни один?!

У меня снова кружится голова. Бессмыслица какая-то. Дело ведь было в записных книжках с самого начала! С той первой ночи, как я проникла в дом!

– Значит, мадам Делакруа не шпионка? – пытаюсь прояснить я. – Камий не работает на англичан?

– Нет. Ни она, ни ее муж, мсье Деламер.

Значит, я была права! Они и правда работают вместе.

– А давно вы вообще ее знаете? – спрашиваю я. Братья Монгольфье обмениваются взглядом.

– С рождения, – отвечает мсье Жозеф. – Она наша сестра.

Я смотрю на него во все глаза. Он не врет! И не улыбается. Он серьезно. Конечно серьезно. Именно поэтому они назвали друг друга по имени.

Камий Делакруа на самом деле Монгольфье.

Я закрываю глаза. Комната бешено кружится.

Интересно, это все еще шок из-за потери крови или изумление из-за того, что я чего-то не понимаю?

– То есть она не украла брошь… не в прямом смысле слова, – говорит мсье Жозеф. – Она принадлежала ей с самого начала. Не знаю, как брошь попала в тот ларец.

Ей нужен был ящик, и она отправила меня именно за ним. Не за бумагами, не за блокнотами: за ларцом. Потому что все это время брошь лежала за обивкой.

Кровать скрипит: мсье Этьен поднимается на ноги.

– Поговорим об этом с утра, хорошо? Тебе нужно отдохнуть.

Я открываю глаза. Мсье Жозеф тоже стоит. Пьер зажал Вольтера под мышкой. Они идут к выходу.

– Не уходите! – Мне отчаянно хочется, чтобы они остались и рассказали мне историю Камий. Должна же тут быть какая-то история! Никто не злится просто так.

Мсье Жозеф принимает мой интерес за страх:

– Не переживай, тут ты в безопасности. Камий больше не причинит тебе вреда. Она проведет ночь в камере, а утром ее переведут в городскую тюрьму. А там уж решим, преступница она или просто серьезно больна.

Удивительно, как спокойно он говорит о собственной сестре. Я, разумеется, не забыла, как она угрожала мне, как напала на меня… Наверно, в этом есть какая-то справедливость. Однако от холодного тона мсье Жозефа мне немного не по себе. Не понимаю почему. Может, дело в том, что во всех людях есть и хорошее и плохое, и никто – даже воры, английские шпионы и презренные сестры – не может быть абсолютно дурен. Думаю, это касается даже Себастьяна.

Если я по-прежнему хочу услышать историю Камий, лучше спросить ее саму. И сделать это сегодня ночью, пока у меня еще есть возможность.