Думаю, все не так страшно, как выглядит. Если бы рана была серьезной, то мне было бы больно… а я чувствую лишь несильное покалывание в груди. Хотя крови, надо признаться, как-то очень много. У меня все руки в крови. Когда я вытираю их о юбку, то замечаю, что и она тоже намокла. Очень неудобно. Мне хочется любоваться видами, а не переживать из-за глупой царапины.

А Пьер, похоже, нашел себе занятие: зеленая краска отхлынула от его щек, и он сразу раскомандовался. Оторвал рукав рубашки и сложил его несколько раз.

– Прижми к груди, – указывает он мне. – И держи покрепче. Это остановит кровотечение.

Я слушаюсь, хотя от этого мне становится больнее. Так больно, что я готова пинаться и брыкаться. Однако я молчу, мне хочется как можно скорее забыть о ране и наслаждаться полетом.

Под нами вьется длинная тонкая лента земли. Думаю, это главная дорога до Парижа. Время от времени под нами проплывает дом или сарай. Один раз лошади в поле, завидев нас, принимаются брыкаться и скакать. Птицы кричат, люди машут нам с земли. Все это так невероятно. Мне не хочется приземляться.

– Как ты? – то и дело спрашивает Пьер. – Тебе не холодно?

– Все отлично! – отвечаю я, хотя у меня начинает кружиться голова.

Когда корзина впервые дергается, я едва замечаю. Во второй раз она трясется сильнее. Подняв взгляд, я вижу, что шар идет рябью, словно из него выходит воздух.

Пьер первым замечает прорез. Он начинается на треть высоты шара и идет вверх примерно на метр. Свежий на вид, с рваными краями, словно кто-то рубанул по ткани острым предметом. Меня охватывает ужас: шпага Камий Делакруа задела не одну меня.

– Не такая уж большая дыра, – жизнерадостно говорю я.

– Ты сказала то же самое о своей ране, – замечает Пьер.

Он прав: ни один порез не идет на пользу ни человеку, ни воздушному шару. У меня на лбу проступает холодный пот. Наш полет закончится раньше, чем мы думали.

Резко дернувшись, шар начинает стремительно терять высоту. Коко просыпается, и я спускаю его на пол корзины. Ланселот наконец поняла, что стоит не в поле, и начала шагать взад-вперед, качая корзину. Вольтер в панике бьет крыльями. Пьер, весь бледный, вжимается в стену корзины. Мне тоже страшно.

Мы падаем все быстрее и быстрее. Верхушки деревьев движутся нам навстречу. Я уже различаю детали внизу: цвет занавесок, подергивающийся лошадиный хвост. Шар кренится набок. Вместо того чтобы снижаться вертикально, мы падаем под углом. Прямо впереди дорога переходит в развилку, на которой столпились лошади, повозки, пешеходы. Все, задрав головы, смотрят на нас. Я молюсь, чтобы мы не упали прямо на них.

– Нас тряхнет, когда мы приземлимся? – спрашивает Пьер.

– Немножко, – вру я.

Каким-то чудом шар пролетает еще пару сотен метров. Корзина задевает верхушки деревьев. И вот перед нами встает счастливое видение – открытая местность. По самому центру стоит человек. Мы подлетаем ближе, и я вижу, что это светловолосый мальчик. Сердце начинает колотиться вдвое быстрее. Это Себастьян.

– Ой! Осторожнее! – визжу я. – Мы приземляемся! Хватай веревку, если можешь!

Мы опускаемся все ниже и, скорее всего, заденем правое плечо Себастьяна. Он уворачивается. Мы врезаемся в землю. Еще удар. Корзина переворачивается. Скребут когти, хлопают крылья, стучат клювы и копыта. Мы с Пьером сплелись в клубок конечностей. Все вокруг вращается с бешеной скоростью. Наконец последний удар – и мы останавливаемся.

Наступает долгая тишина. У меня бешено колотится в груди. Платье намокло и прилипло к груди. Можно не проверять: я уверена, что это кровь. Рядом раздается стон; думаю, это Пьер. Ланселот уже пасется в поле. Вольтер выбегает из-под корзины и останавливается вытереть лапки о траву. Если утки способны радоваться, что оказались на твердой земле, то Вольтер радуется. Невдалеке неподвижно лежит Коко.

Стоит мне пошевелиться, как острая боль ударяет мне под ребра. Поле кружится у меня перед глазами. Я пытаюсь отдышаться. Каким-то чудом я дотягиваюсь до Коко. Я изо всех сил надеюсь, что он просто оглушен.

– Давай, дружок, – бормочу я, подхватывая его на руки. – Пора просыпаться.

Я поглаживаю ему грудь круговыми движениями, как он любит. Наконец он приоткрывает один глаз, потом второй. Я так рада, что готова расплакаться.

А затем меня ждет огромный сюрприз.

Коко, мой сонный молчаливый петушок, склоняет голову назад и кукарекает. Он кричит и кричит, да так громко, что, наверно, его слышно в самой Англии.

Я смеюсь от облегчения. Чья-то рука касается моего плеча. Я поднимаю взгляд. Рядом стоит Себастьян, в полном изумлении уставившись на сдувшийся шар. Ну что ж, думаю, и впрямь изумительно увидеть, как с неба упали двое людей и трое животных. Может, это шок, а может, я не ожидала его увидеть, однако у меня начинают стучать зубы, и я чувствую сильный озноб.

Пьер, вытерев руку о штанину, протягивает ладонь Себастьяну, и тот пожимает ее.

– Насчет дуэли… – начинает Пьер.

Однако Себастьян заметил, что я вся трясусь, и пытается приобнять меня за плечи. Я взвизгиваю от боли.

– Ой! – Он отдергивает руку.

Я запачкала кровью всю его рубашку.

– Царапина. Не переживай, – сообщаю я.

И все же от обилия красного у меня кружится голова, и не успеваю я понять, что происходит, как уже лежу на земле. Себастьян склоняется рядом. Его красивое лицо тревожно нахмурено.

– Это не просто царапина, Сорока. Тебе нужен хирург, tout de suite[21]!

– Предполагаю, что ты снова предложишь мне помощь, так? – говорю я, глядя ему в глаза.

Он смеется своим звонким смехом:

– Ты ведь не бросаешь вызов моей чести?

Я знаю, что он пытался пошутить. Но что-то есть в нем сегодня такое… не знаю, как описать. Потом я вижу его руку – ту самую, что он сжимал и разжимал вчера. Сколько бы он ни отрицал, она распухла и посинела. Зачем он врал?

Пьеру с Себастьяном удается поднять меня на ноги. Когда я слышу грохот повозки и приближающийся топот копыт, я уже порядком ослабела. Первым наружу выпрыгивает мсье Жозеф и спешит к нам. Мсье Этьен бежит прямиком к шару.

– Глупый мальчишка! – восклицает мсье Жозеф, прижимая к себе Пьера.

Это что, та самая отповедь, которой мы боялись? Если так, то переживать не о чем.

Затем я вижу незнакомца.

– Меня зовут мсье де Розье, – говорит он. – Я большой любитель науки, и мне интересно посмотреть, как животные пережили полет.

– Животные? – кричит Пьер. – А как насчет Сороки?

– Я должен был догадаться, что вы оба к этому причастны, – замечает мсье Жозеф. – Что на вас нашло – идти на такой рискованный шаг!

– В основном птицы, – признаюсь я.

Он фыркает, сдерживая улыбку. Затем замечает кровь.

– Перевязь, срочно! – восклицает он, щелкая пальцами перед носом мсье де Розье. – А еще воды и бренди. Скорее!

Мсье де Розье спешит обратно к карете, и я замечаю внутри еще одного пассажира. Темное платье, гладкие черные волосы. На меня накатывает привычный ужас.

– Она в конце присмирела, – заметив мой взгляд, объясняет мсье Жозеф. – Думаю, нам всем будет что объяснить друг другу, когда вернемся во дворец.

Мадам Делакруа – Камий — сидит в карете одна, сложив руки на коленях, словно они связаны. И даже сейчас на руках у нее перчатки. Я отворачиваюсь. Я так устала от нее. Так устала… мне сложно держать глаза открытыми.

Однако я не закрываю век и сразу же об этом жалею. Пока все возятся со мной, Себастьян, посчитав, что за ним никто не следит, идет к карете. Поставив одну ногу на ступеньку, он заговаривает с Камий. Поначалу мне не слышно, о чем они говорят. А потом я ловлю несколько слов и вздрагиваю: они говорят по-английски.

Вот вам и дела чести.

Я словно снова очутилась в воздухе и смотрю на привычные предметы с высоты, отсюда они кажутся совсем другими. Однако я не летаю. Я сижу посреди поля и наблюдаю, как милый мальчик, который так хотел мне помочь, увлечен разговором с единственной личностью, которая все это время пыталась мне помешать.

– Они знакомы?! – Пьер, кажется, тоже изумлен.

Я мрачно киваю:

– Похоже на то.

Я не знаю, какую роль во всем этом сыграл Себастьян. Я чувствую себя такой дурой! Обычно я умнее, но с ним почему-то лишилась бдительности. Думаю, ближе всего я была к правде тогда, на парижской улице, когда он предложил понести ларец. От всего этого я ощущаю страшную слабость.

Мсье де Розье возвращается с бинтами и бренди. Он пытается подвинуть меня, но я чуть не падаю в обморок от боли.

– Нужно доставить ее к хирургу во дворец, – говорит он, покачивая головой. – Она теряет много крови.

По крайней мере, мне кажется, что он говорит именно это. Звуки доносятся откуда-то издалека, словно я нахожусь под водой. Внезапно становится темно. Мне как-то не по себе. Однако Пьер все еще рядом со мной, Коко приютился под моей рукой, а значит, я не одна.

А ведь мы летали, думаю я, и внутри разливается теплое приятное чувство. Что бы ни случилось теперь, по крайней мере, мы поднялись в небо.