– Не подходить! – рычит мадам Делакруа, словно гончая, что схватила дохлого кролика и не хочет отпускать. – Всем стоять!

Она меня поймала. Обхватила рукой за плечи, приставила шпагу к горлу. Я не могу пошевелиться и так и стою с треклятым канатом в руках. Боль в мышцах становится невыносимой. Не знаю, как долго я смогу удерживать веревку.

Мсье Этьен снова пытается вырвать у нее оружие.

– Предупреждаю, – говорит она, взмахнув шпагой в его сторону. – Я пущу клинок в дело, если придется.

Теперь я могу как следует разглядеть оружие: устрашающего вида штуковина в полметра длиной. Наверно, выхватила ее у беспечного стражника.

Мсье Этьен, сдаваясь, поднимает руки:

– Остановись, Камий. Не знаю, что тебе нужно, но так ты ничего не добьешься.

Камий. Этьен. Они называют друг друга по имени. Они что, знают друг друга?

Я в полном замешательстве. Получается, она работала не на врага? Я-то думала, она хочет продать эти бумаги, чтобы английский изобретатель мог сказать, что создал шар первым.

Я предполагала, что дело тут просто в деньгах и славе, причем в таких количествах, что у любого бы закружилась голова.

Однако они называют друг друга по имени, а значит, причины тут гораздо более личные. Мадам Делакруа – Камий – не считает нужным ничего объяснять.

– Вам повезло, – продолжает она. – Вы изобрели нечто такое, что увековечит вас в учебниках истории. Вся Франция будет вам рукоплескать.

– Не будет, если мы не запустим шар, – замечает мсье Этьен.

Толпа вблизи следит за происходящим. Все ошеломленно молчат. Однако стоящий позади народ постепенно теряет терпение. Кто-то кричит:

– Давайте! Чего ждем?

Его слова сопровождаются одобрительным гулом.

– Убери оружие, – умоляет мсье Жозеф. Он потеет, словно поросенок в жару. – Чего бы ты ни хотела, мы можем это обсудить. Но не сейчас! Король ждет.

Я почти не чувствую рук. Все, кто тоже держит канаты, начинают жаловаться. Однако Камий никуда не торопится.

– Всю жизнь я жила в вашей тени, – говорит она. – Вам доставались и внимание, и образование, и возможности достичь чего-то великого в жизни. А я? Что было у меня?

Мсье Этьен перебивает:

– Камий, перестань.

– У меня, – продолжает она говорить высоким, сдавленным голосом, – была материнская любовь. Она обещала мне волшебство. И вот в итоге вы, у которых и так было все, лишили меня и этого.

Она срывается на крик. Наверно, помешалась. Однако потом я смотрю на братьев Монгольфье, и вид у них такой виноватый, что я уже не уверена. Острие шпаги возвращается к моему горлу и вжимается сильнее. Мадам Делакруа тоже потеет, мы все потеем. Языки пламени взмывают все выше.

Я больше не могу удерживать канат.

Я разжимаю пальцы, и шар одним краем приподнимается выше. Конструкция теряет равновесие.

– Осторожно! Сейчас упадет! – вопит кто-то.

Все куда-то бегут и кричат. Толпа наседает на нас с Камий. От неожиданности она отпускает рукоять шпаги (во всяком случае, я думаю, что случилось именно это). Я чувствую, как что-то скребет мою кожу. Меня охватывает паника.

– Отпустите меня! – кричу я.

Но она удерживает мою руку, и ее лицо, прижатое вплотную к моему, напряжено от ярости.

– Как была воровкой, так и осталась, – шипит она. – Но с меня довольно. Возвращай мне брошь.

Ее слюна стекает с моей щеки. Я пытаюсь плюнуть в ответ. Укусить ее. Что угодно, лишь бы вырваться. А потом я чувствую, как что-то резко дергает меня за перед платья. Ткань рвется. Мадам Делакруа отпускает меня, да так внезапно, что я чуть не падаю.

Я натыкаюсь на корзину, которая прыгает по земле в опасной близости от огня. Изнутри раздается блеянье и кудахтанье. Бедные животные! Нужно вытащить их, пока корзина не угодила в костер.

Я уже вцепилась в край корзины, но мсье Этьен кричит мне, чтобы я отошла назад.

Я не слушаю его. Оттолкнувшись от земли, я перебрасываю ногу внутрь корзины. Никто уже не в силах удерживать канаты. Один за другим, помощники разжимают пальцы, и корзина начинает подниматься.

Очень долго я не могу ни забраться внутрь, ни спрыгнуть на землю. Я застряла. Сердце стучит в горле. Я начинаю соскальзывать на землю, и чья-то рука хватает меня за платье. Рывок – и меня затаскивают в корзину.

– Что за… – взвизгиваю я.

С громким стуком я приземляюсь у копыт Ланселот. Ее привязали к борту корзины. Она мирно жует сваленную в кучу траву. Я вижу две птичьи клетки. Коко и Вольтер все еще внутри. Вцепившись в прутья решетки, рядом с одной сидит Пьер. Похоже, его вот-вот стошнит.

– Понимаешь, Сорока, у меня только так получилось успокоить Вольтера, – пытается объяснить он.

Я ползу по дну корзины и сажусь рядом с ним.

– Ничего себе, и ты тут! – шутливым тоном говорю я. – А мне-то казалось, ты не любишь летать.

– Не люблю, – отвечает он. – А когда ты тут ползаешь, становится еще хуже.

Бедный Пьер. Он пошел на это ради Вольтера. У меня в груди все сжимается от жалости к нему. Если бы я могла спустить их обоих на землю, я бы так и сделала. Но канаты уже бьют по бокам корзины. Поздно останавливать полет. Мы парим над землей.

Я сижу не шевелясь, пока качка не прекращается. Потом беру Пьера за руку. Пальцы у него холодные и липкие, как в тот день, когда он слишком крепко привязал веревку к запястью и его уволокло в небо. Однако на этот раз все иначе: мы сидим вдвоем в корзине, и над нашими головами парит воздушный шар, наполненный горячим воздухом. Что еще важнее, на нас смотрит король Франции. Ужас последних минут исчезает. Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно расползается на моем лице.

– Можешь мне не верить, – говорю я Пьеру, – но тебе понравится.

– Не глупи, Сорока. Меня сейчас стошнит.

Он тут же приступает к делу, перегнувшись через край корзины. Впечатляет.

Когда он наконец закончил, я открываю птичьи клетки. Как прекрасно снова увидеть Коко! Он тут же сворачивается в клубочек у меня на сгибе локтя, словно ничего не произошло. Ланселот, расставив пошире копытца для баланса, тычется мне в ноги и ласково дышит на Коко – она наконец меня вспомнила! Даже к Вольтеру вернулся его прежний величественный вид.

– Не знаю, из-за чего ты паниковал, – говорю я ему. – Ты единственный из нас, кто вообще умеет летать. Если шар упадет, с тобой все будет в порядке.

– Замолчи! – всхлипывает Пьер.

Он сидит с закрытыми глазами. Если бы только он раскрыл их и взглянул в небо, он бы увидел…

У нас над головами раздулся великолепный шар. На фоне его яркой синевы и блестящего золота небо кажется немного выцветшим. С земли, наверно, смотрится еще лучше, хотя мне бы на землю не хотелось: теперь, когда мы набираем высоту, наша корзина – это лучшее место на свете.

Мы летим прочь от дворца, и шум толпы постепенно стихает. Здесь так спокойно. Вскоре я слышу лишь вздохи шара да стук челюстей: это Ланселот жует траву. Коко храпит, Вольтер пристроился у Пьера на коленях. Такая мирная картина, словно мы снова дома в саду, сидим вместе под деревом…

Воспоминания уносят меня в самое начало нашей истории: много месяцев назад, когда я оказалась на том поле… вернее, в небе над полем. Мир тогда показался мне таким необычным. Я впервые задумалась о том, как многое может поменяться, если просто взглянуть на вещи по-другому.

Медленно-медленно я поднимаюсь на ноги.

Пьер тут же распахивает глаза:

– Не двигайся! Сиди тихо!

– Я не собираюсь переворачивать корзину, – уверяю я его.

Держась за края корзины, я впервые выглядываю за борт.

– Ох, боже мой, – ахаю я. – Это невероятно!

Мы пролетаем над садами, что окружают Версаль. У нас за спиной дворец кажется крошечным, словно собранным из детских кубиков. Двор перед зданием усыпан крошечными точками. А еще дальше дороги и тропинки расходятся во все стороны спицами колеса. Все вокруг окрашено в кремово-зеленые тона. Неудивительно, что ферма у королевы такая идеальная – отсюда весь мир кажется именно таким.

– Пьер, тебе обязательно нужно поглядеть!

Он трясет головой:

– Не могу.

Я чувствую, что желудок у меня поднимается к горлу. Мы взлетаем все выше. Внезапно Пьер подскакивает на ноги, словно его укусила оса:

– Это мерзкое животное… буэ!

Его бриджи заляпаны коричневым и воняют так, что не передать словами.

– Она наелась травы, и теперь у нее дизентерия!

Ланселот продолжает жевать с самым благовоспитанным видом.

– Становись рядом со мной и держись за борт, – говорю я ему, едва удерживаясь от хохота.

Я не говорю, что он пахнет хуже, чем гнилой кочан капусты. Мне просто радостно, что он наконец раскрыл глаза. Мы поднимаемся все выше и летим все дальше от дворцовых садов. Под нами большие купы деревьев и просторы парковых земель с утопленными в почву озерами.

– Ох, Сорока! – прерывающимся голосом говорит Пьер. – C'est merveilleux![20]

– Разве не чудесно?

Он нервно кивает:

– Я не знал, что мир может выглядеть вот так. Ох! Все должны это увидеть. Все должны полетать хоть раз в жизни, да?

– Да, – соглашаюсь я, искоса глядя на него. – Даже те, кто думает, что испугается.

Широкая улыбка расплывается по его лицу. От его вида я и сама улыбаюсь, хотя лучше всего здесь то, что я могу разделить этот опыт с моим самым лучшим другом на свете.

– Сорока, – серьезно обращается ко мне Пьер. – Ты ведь понимаешь, что мы стали первыми людьми, кто полетел на воздушном шаре?

Он прав. До нас ни одна живая душа не поднималась в воздух. Даже животных посадили в корзину, чтобы проверить, как они перенесут пребывание над землей. Нам не помешали ни англичане, ни мадам Делакруа, ни пара ограблений. Мы победили даже самих Монгольфье, которые создали шар, но так и не поднялись в нем в небо.

– Хотя нас тут быть и не должно, – напоминаю я ему. – Так что, может, в книжках про нас и не напишут.

– Но мы-то знаем, Сорока! – говорит Пьер.

Я киваю: да, мы знаем. И плевать, что напишут в книжках. Я так погружена в мысли, что не замечаю, как таращится на меня Пьер. С таким, знаете, занятным выражением лица. Надеюсь, он не испортит момент какой-нибудь романтической чушью.

– А с тобой что такое? – спрашиваю я довольно резко.

Он показывает на мое платье:

– Брошка. Она исчезла.

– Думаю, это та безумная дама со шпагой взяла.

Опустив взгляд, я замечаю, что платье разорвано под ключицей – как раз там, где была брошка. На его месте теперь большая темная клякса.

Пьер снова зеленеет:

– Тебя ранили.

Пятно влажное на ощупь. Нахмурясь, я прикасаюсь к нему и облизываю палец.

Это кровь.