Даже когда король удалился, Монгольфье продолжали притворяться, что не знают нас: никаких взглядов, объятий, никаких «где вы вообще пропадали?». Они решили подстраховаться, пока не закончится полет, и мы должны следовать их примеру. Пьер держит меня за полы рубашки на случай, если мне нужно напоминание.

Тем временем Рыжие Усы с энтузиазмом принимается за дело.

– Разрешите проводить вас на кухню, – говорит он братьям Монгольфье. – Мы как следует взвесим овцу и найдем вам птиц, çа va[17]?

– Птицы должны быть живые, – напоминает ему дядя Этьен, когда они покидают комнату. – И в добром здравии. Не надо нам вручать какую-нибудь полудохлую пичугу.

Я хватаюсь за этот шанс:

– Пожалуйста, мсье Монгольфье. Если найдете на кухне рыжего петуха и белую утку, пожалуйста, пожалуйста, берите их.

Мсье Этьен останавливается и приподнимает бровь. Мсье Жозеф оглядывается через плечо, быстро глядит на Пьера, потом на меня. Взгляд длится доли секунды. За ним следует еще более короткий кивок. Я надеюсь, он все же понял, о чем я говорила.

Дверь в королевские покои закрывается у него за спиной. Больше ничего не поделать. Полет совершится, король останется доволен, имена братьев Монгольфье окажутся в книгах по истории.

Я пытаюсь поддерживать в себе надежду.

Завтра в это же время все уже закончится. Монгольфье расскажут королю, кто мы такие, и нас освободят из нашего печального заключения. До тех пор нам остается только ждать. Я уже постукиваю ногой по полу и сжимаю челюсти. Ожидание дается мне сложнее всего.

Теперь нас передают в распоряжение гвардейца с крошечными, как черная смородина, глазами. Последние несколько минут он разговаривал в коридоре с Рыжими Усами и братьями Монгольфье. Теперь он возвращается в комнату, радостно потирая ладони:

– Ну что, вы двое. Мне сказали, куда вас отвести. Давайте-ка опять вас запрем, а?

Я падаю духом, представляя, как долго будут тянуться новые часы в темноте. Что еще хуже: на сей раз мы будем знать, что где-то летит воздушный шар, а мы даже краешком глаза на него не поглядим.

– Ну что ж, – бормочу я Пьеру, когда мы направляемся к лестнице.

Однако вместо того, чтобы спуститься в подвал, стража отводит нас куда-то наверх. Я не знаю, что и думать.

– Куда это мы? – спрашиваю я снова и снова.

Пьер тоже интересуется, но они, как обычно, не обращают на нас внимания.

Мы идем все вверх и вверх, на самый верхний этаж. Чердак. Тут жарко и такая же духота, как внизу. Но, по крайней мере, сейчас в окна нам светят последние лучи заходящего солнца.

В конце длинного узкого коридора мы наконец останавливаемся у двери. Смородиноглазый страж сражается со связкой ключей, посвистывая сквозь зубы, пока не находит нужного. Дверь ведет в комнату, где раньше, судя по всему, жил слуга. Низкие потолки, пыль, кровать и сундук для одежды. Мне приходилось ночевать в местах и похуже.

– Дела у вас явно пошли в гору, – замечает гвардеец, заводя нас внутрь.

Так странно, что с нами наконец заговорили. Да и голос у него вполне дружелюбный. За нашими спинами другие стражники толпятся в коридоре. Я замечаю, что они больше не держат в руках шпаг. И не сказать, чтобы они были начеку: так, стоят, прислонившись к стене. Атмосфера кажется совсем другой, почти расслабленной. Я поднимаю взгляд на Пьера, и он пожимает плечами. Мы оба не имеем ни малейшего представления, что происходит.

– Почему нас перевели сюда? – спрашиваю я.

Охранник окидывает меня пристальным взглядом.

– Ну ладно, почему бы и не сказать, – говорит он с усталым вздохом. – Этого потребовал мсье Монгольфье. Сказал, что неправильно держать детей в подземелье. И каждое его желание для нас закон. Вы сами слышали это от короля.

– Ох! – Я ловлю взгляд Пьера и улыбаюсь.

Он не улыбается в ответ.

– И пока вы здесь, найди себе какой-нибудь одежды поприличней. – Это он обращается ко мне. – Твой вид ошеломил мсье Монгольфье. Там, в сундуке, наверняка найдется платье тебе впору.

– Платье?

Я уже и сама забыла, что я не мальчик. Стражник молодец, догадался же как-то: вся измазанная в грязи и с короткими волосами, я ничуть не похожа на девочку.

Но потом, мне кажется, я понимаю. Это мсье Жозеф. Так он передает нам послание: он знает, кто мы такие, и проследит, чтобы все было хорошо. И я очень этому рада.

Однако Пьер, судя по всему, не в настроении. Когда охрана уходит, я сразу обнаруживаю, что его тревожит.

– Как ты могла вот так предложить папе наших питомцев? – восклицает он. – Если шар недостаточно безопасен для людей, он небезопасен и для Вольтера тоже!

– Эй, потише! – Я удивленно поднимаю руки.

– Я серьезно, Сорока. Уж тебе-то не знать, что шар наверняка разобьется при падении. Ты и сама достаточно пострадала, а теперь представь, что случится с Вольтером, или с Коко, или с Ланселот! Они наверняка погибнут!

– Ты ведешь себя глупо, – говорю я. Мне не нравится, что я отчасти с ним согласна. – Шар не разобьется. Все с ними будет хорошо.

– И ты это знаешь? Наверняка?

Я злобно смотрю на него:

– Что я знаю – так это что ночь на кухне они точно не переживут. По крайней мере, я дала им шанс!

Мы оба расстроены и дуемся друг на друга. Когда мне кажется, что Пьер наконец понял, что я сделала, он выкладывает карты на стол:

– Чего это у тебя такой довольный вид, Сорока? Нам ведь все равно придется объясниться с папой и дядей, когда все закончится.

– Тебе придется, – напоминаю я. – Это ведь ты сбежал. И они мне не родня.

Он смотрит на меня непроницаемым взглядом.

Позже нам приносят ужин: охранник носком сапога просовывает поднос с хлебом и бульоном под дверь.

– Можешь ложиться на кровать, – говорю я Пьеру, когда мы закончили ужин и вылизали тарелки. – Я лягу на полу.

Мы больше не ругаемся, но отголоски разногласий еще висят в воздухе. Я изо всех сил стараюсь вести себя любезно.

– Спасибо. – Пьер плюхается на кровать.

Пыль разлетается во все стороны, и мы оба закашливаемся. В комнате всего одно маленькое окошко под навесом крыши. Не думаю, что оно откроется. Однако все равно налегаю посильнее, и оно подается. Толкая, я чувствую, как что-то острое вонзается мне в бедро.

– Ой!

Это золотая штука, которую Пьер вручил мне на ступенях. Со всеми этими новостями я совсем о ней забыла. Открыв окно, я начинаю развязывать узел на подоле рубашки.

Пьер приподнимается на локте и наблюдает:

– Мне надо было тебе рассказать про брошь, да?

Рассматривая что-то, лежащее на его раскрытой ладони, я вижу, что это и правда брошка. Миндалевидная форма – это на самом деле перо, и резьба такая мелкая, что видно каждую незначительную линию и деталь. Я поворачиваю брошь в руках, и золото отливает вечерним солнечным светом. За все мои воровские дни я ни разу не видела такого восхитительного украшения. Я не могу оторвать от нее взгляда.

– Она… прекрасна, – говорю я, потому что другого слова подобрать не могу. – Откуда она у тебя?

Следует молчание.

Я встревоженно поднимаю взгляд:

– Ты ведь не украл ее? Пьер, пожалуйста, скажи, что не украл!

– Нет, не украл, – признает он. – Англичанин искал что-то в коробке, не только записки, что-то спрятанное… Но я нашел ее раньше.

Я непонимающе хмурюсь:

– Что ты имеешь в виду под словом «спрятанное»?

– Он искал что-то в подкладке ларца. Я увидел, как он это делает. Потом он услышал какой-то шум снизу и подошел к двери послушать, и я…

– …нашел брошь и положил в карман, – догадываюсь я. – Наверно, она принадлежит твоему отцу, раз лежала среди его бумаг?

– Думаю, да, – соглашается Пьер. – Но он никогда не упоминал о ней раньше, и я не видел, чтобы мама ее носила.

Я с тоской смотрю на украшение:

– Готова побиться об заклад, стоит недешево. Наверно, он хотел ее продать.

– Может, – нерешительно отвечает Пьер.

– А что, если не продать?

Пьер выпрямляется на кровати:

– Когда англичанин не нашел брошку, он словно с ума сошел! Совершенно!

Я вспоминаю зрелище, которое предстало передо мной в комнате: стулья перевернуты, ларец раскурочен.

– Я знаю, что это звучит глупо, Сорока, но было похоже, что брошь значила для него больше, чем бумаги. Он так взбесился, что чуть не забыл блокноты.

– Но ведь он все равно шпион? Их тут целые тучи, мы видели их на ступеньках… Честно, не знаю, что и думать. Может, его просто прельстил вид драгоценности. Это и правда невероятная штука.

– А надень-ка ее, Сорока, – внезапно предложил Пьер. – Я ведь вижу, что она тебе нравится.

Я широко улыбаюсь, склонив голову набок:

– Правда? Думаешь, это ничего?

А потом подумала: ну а почему нет? Что плохого может случиться?

Однако сначала нужно найти приличную одежду, на которую прицепить эту брошь.

Следуя совету стражника, я роюсь в сундуке. В нем полно старой задубевшей ткани и еще больше пыли.

Я нахожу подходящее платье. Оно сделано из синего ситца. Наверно, оно долго пролежало в сундуке, потому что в юбке мы находим мышиное гнездо. Я аккуратно переложила его в старый жакет, встряхнула юбку… вид вполне приемлемый. Более чем приемлемый, когда я надеваю его и цепляю золотую брошь над самым сердцем.

– Voilà[18], — говорю я Пьеру. – Ну как тебе?

– Словно для тебя сделали. – Он улыбается, ложится обратно на кровать и сонно прикрывает глаза.

С золотой брошью ситец кажется таким веселеньким! Я и сама развеселилась: в первый раз мне выдалось надеть что-то столь прекрасное и не думать о том, сколько оно стоит или кому это продать. У меня даже голова закружилась. Какое приятное ощущение… словно сейчас поднимусь в воздух.

Насладись им, говорю я себе, потому что это – самое близкое к полету чувство, которое тебе предстоит испытать.