Я ни на секунду не поверю, что Пьер стал вором. Однако предмет, который он пихнул мне в руку… миндалевидный, со спиральным узором… он такой тяжелый. Видно, сделан из хорошего металла и стоит целое состояние.

– Пошевеливайтесь, вы двое, – приказывает стражник.

Пьер, охваченный паникой, жестом просит меня спрятать предмет. Я бы предпочла, чтобы он забрал его обратно, но выбора у меня нет. Притворившись, что у меня зачесалась нога, я завязываю узелок на подоле рубашки и прячу внутри странный предмет. Пусть пока побудет там.

Наверху нас отводят в комнату таких невероятно гигантских размеров, что туда мог бы с легкостью поместиться весь сад за домом Монгольфье. Поначалу я не вижу людей, которые сидят у дальней стены, однако гвардейцы их, видимо, разглядели, потому что тут же отдали честь.

Пьер шумно втягивает воздух:

– Сорока! Это же король Людовик и Мария-Антуанетта!

Я сглатываю комок в горле. Монгольфье в комнате нет. Возможно, никуда мы не полетим, разве что обратно в подземелье. Я стараюсь сохранять спокойствие. Ума не приложу, как это сделать, когда тебя подводят прямо к королю и королеве Франции.

Они нас не замечают, даже когда мы останавливаемся у них перед самым носом. Они слишком заняты спором – старые добрые семейные склоки, если судить по интонациям. Это делает их похожими на обычных людей, и я с трудом удерживаю нервный смешок.

– Сколько-сколько? – спрашивает король.

Он разодет в пух и прах: парик, веселенькая жилетка. Даже жаль, что лицо такое кислое.

– Не помню, – отвечает королева.

Она тоже принарядилась: парик, пудра, мушка, все как полагается. Честно говоря, сейчас она выглядит даже красивее, чем тогда, в садах. Белоснежная овечка тоже тут, все еще с лентой вокруг шеи – ни дать ни взять поводок. Овечка сосредоточенно жует пряжки королевских туфель.

– Дороже, чем стоит содержать твою маленькую ферму? – мрачно спрашивает король.

Королева надувает губки:

– Но не будешь же ты меня ругать за пару новых платьиц, драгоценный мой Людовик, правда?

Рыжие Усы вежливо покашливает. Как можно нас не замечать, когда мы разве что на головы им не сели? Однако король с королевой продолжают ругаться и совершенно нас игнорируют. Мне надоедает на них смотреть, и я перевожу взгляд обратно на овечку.

Вид у нее довольно знакомый. Теперь, приглядевшись, я понимаю: это точно Ланселот! Сердце у меня пляшет от радости. Как это я раньше ее не узнала! Особенно эта ее привычка тыкаться в ноги: она так же пожевывала пальцы моих босых ног.

– Ланселот! – шепчу я, мысленно умоляя ее повернуться ко мне.

Но овечка продолжает жевать, и я пускаю в ход тихое пощелкивание языком. Тоже не работает. Даже ушами не повела. Она совсем меня забыла! Мне очень грустно, но, с другой стороны, я рада, что у нее все хорошо. Жаль, что я не могу сказать того же про бедных Вольтера и Коко. И нас самих.

Когда король наконец обращает на нас внимание, он уже весь кипит от гнева.

– А ты не торопился! – рявкает он на Рыжие Усы, а потом показывает на нас тростью. – Это шпионы, так?

– Так, ваше величество, – бормочет Рыжие Усы, словно извиняясь за нас. – Самые лучшие, каких я смог найти.

Я выпрямляюсь. Выставляю вперед подбородок. Смотрю прямо перед собой. Пусть себе король Франции думает, что ему заблагорассудится, если согласится отправить меня на воздушном шаре.

– Боже милостивый! – ярится он. – Только посмотрите, какого они роста! Уверен, тот, что побольше, весит как взрослый пони!

Пьер оскорбленно охает.

– Монгольфье сказал, не больше сорока фунтов[16], – продолжает король. – Ты ведь слушал?

– Да, конечно…

– Нужны меньше! – настаивает король.

– Но это самые маленькие из заключенных, – отвечает Рыжие Усы.

Король щурится на стражников. На нас.

– Тогда давайте отрубим от них по паре кусочков, а?

Рыжие Усы в ужасе:

– Отрубим, ваше величество?

Я не решаюсь взглянуть на Пьера. Королева хихикает в свой веер, но что-то в тоне короля убеждает меня, что он говорит серьезно. Сейчас я не так уж уверена, что хочу летать. Рыжие Усы пытается придумать ответ. Его спасает то, что в эту секунду распахивается дверь.

– Ах, Монгольфье, а вот и вы! – громко возглашает король. – Давайте же помолимся, чтобы на сей раз вы пришли с хорошими новостями.

Мы с Пьером резко разворачиваемся. В комнату вбегает мсье Жозеф. Его пальцы заляпаны чернилами, а парик совсем сбился и висит на ухе. Увидев меня, он не просто удивился; он застыл как вкопанный. И все же Пьер производит на него большее впечатление. Краска совсем отливает у него от щек. И неудивительно: он-то думал, что его сын в полной безопасности, сидит себе в Анноне, а он на самом деле в Версале и весь избитый. Мсье Этьен смотрит на нас в полном замешательстве:

– Что, скажите на милость…

Я так рада их увидеть, что на секунду забываю, как дышать. Я еще и не думаю ринуться им навстречу, а Пьер уже схватил меня за полы рубашки.

– Не забывай, что я сказал, – шепчет он. – Мы должны притвориться, что не знаем папу.

Однако уже поздно: гвардейцы сдвигают ряды и отпихивают нас на другую сторону комнаты. Мсье Этьен на ходу ловит мой взгляд и неожиданно подмигивает. Всего один раз. Во мне понемногу возрождается надежда.

Теперь Монгольфье кланяются королю. Их вид, кажется, его успокаивает, хотя я все еще не уверена, к чему это все приведет.

– Вы решили, что в полете должны участвовать живые люди, – заявляет король.

– Да, ваше величество, так точно, – как всегда уверенно отвечает мсье Этьен. – Мы хотим изучить влияние больших высот на биение сердца и работу легких.

– Эти двое преступников вам подойдут, – говорит король и снова показывает на нас своей тростью. – Мне сообщили, что они весят больше сорока фунтов, но мы можем… сделать кое-какие изменения.

Пусть уже перестанет об этом говорить!

– Ваше величество, – продолжает мсье Этьен, – я не вполне уверен в том, что нам требуются именно люди. Во всяком случае, пока что. Мы не вполне уверены в безопасности…

У короля удивленный вид. А я так совсем и не удивилась. После происшествия с Пьером мсье Жозеф только об этом и говорил.

– Что-нибудь может пойти не так, ваше величество, – объясняет мсье Этьен. – Мы не вполне уверены в том, что конструкция достаточно надежная.

А может, все дело в потерянном ларце с бумагами? Может, Пьер с самого начала был прав? Может, я слишком надеялась на их память? Может, и так.

А может, шар просто не готов к пассажирам… хотя я бы все равно рискнула.

– А если мы посадим какое-нибудь живое существо, но не человека? Может, животное? – предлагает мсье Этьен.

– Животное? Вы в своем уме? – восклицает король.

Мсье Этьен сохраняет полное спокойствие. У него врожденный талант переговоров: он бы смог переспорить всю Францию.

– Будет ли разумно сажать в шар людей, которых мы считаем английскими шпионами? Так англичане смогут заявить, что это они первые полетели на шаре.

Это срабатывает.

– М-м… – Король смотрит на нас поверх длиннющего носа. Взгляд у него холодный и пустой, словно он выбирает, каким ножом разрезать за ужином мясо.

– Тогда найдите мне альтернативу, – наконец говорит он. – И побыстрее. Все должно быть готово к закату.

Пьер с очевидным облегчением расслабляет плечи. Одна мысль о полетах приводит его в ужас. Но я до смерти раздосадована. Теперь нас вернут в подземелье, только уже без Вольтера с Коко, которые – как знать! – может, уже пошли на какое-нибудь вкусное блюдо к королевскому столу.

– Лучше всего подойдет нелетающее животное, – предлагает мсье Жозеф. Его взгляд падает на Ланселот. – Например, овца.

Я снова прислушиваюсь.

Королева кладет руку овечке на голову.

– Тогда пойдите в поля и раздобудьте себе овцу, мсье Монгольфье, – холодно замечает она. – Моей вам не видать.

Я прикусываю язык. Хочу сказать ей, чтобы она не волновалась: Ланселот точно весит меньше тридцати фунтов – во всяком случае, весила, когда я взвешивала ее для мясника. Но король уже позевывает, глядя на карманные часы.

– Мари, я проголодался и страшно устал, – выразительно говорит он. – Не будем же терять времени. Уже минуло семь.

– Она им не достанется. – Королева складывает руки на груди и откидывается на стуле.

Однако беда в том, что король тоже упрям. Он со вздохом захлопывает часы:

– Услуга за услугу, дорогая. Если хочешь оставить себе новые платья, будь посговорчивее.

Королева уже смотрит не так сурово. Она опускает руки и склоняется ближе к королю.

– Отлично, – кокетливо заявляет она. – Но пообещай, что во всех летописях скажут, что овечка королевы первой взлетела в небо.

Король похлопывает ее по плечу:

– Конечно, дорогая.

– И давай назовем ее как-нибудь поблагороднее.

У нее уже есть благородное имя. Однако у королевы есть другие мысли.

– Что-нибудь такое изысканное… – Она задумчиво замолкает. – У Габриэль был попугай по имени Монтосьель, – говорит она, а потом смотрит на нас. – Что, если вам интересно, значит «забирайся на небо». Думаю, имя отлично подойдет.

Отринув сомнения, она передает Ланселот – никогда не стану называть ее «Монтосьель» – мсье Жозефу. А еще я бы никогда не отдала Коко, даже за все платья во Франции.

Довольный тем, что выиграл в ссоре, король протягивает королеве руку, и они поднимаются со стульев. Однако если он думает, что вопрос с грузом решен, то он ошибается.

– Ваше величество, одной овцы будет недостаточно, – говорю я, прежде чем меня успевают остановить.

В комнате повисает зловещая тишина. Пьер пинает меня в лодыжку.

– Эй! – Я злобно смотрю на него. – Но ведь это правда. Ланселот… то есть эта овечка… она весит меньше сорока фунтов, так что…

– Ваше величество, – встревает мсье Жозеф. Голос его дрожит; он явно нервничает. – Не волнуйтесь. Если овцы будет недостаточно, у нас есть и другие животные.

Королева кидает на короля быстрый взгляд:

– Какие другие животные?

– Дорогая, не переживай, не твои, – пытается он ее успокоить и поворачивается к мсье Жозефу. – Каких животных вы имели в виду?

– Как и в случае с овцой, подойдет что-нибудь нелетающее. Может, курица, – отвечает мсье Жозеф.

Король кивает:

– Берите, что вам нужно, Монгольфье. Главное, чтобы все получилось как надо.

Он машет свободной рукой Рыжим Усам:

– Проследи, чтобы эти двое ни в чем не нуждались. Делай все – все! – что они попросят. Это ПРИКАЗ!

Последнее слово он выкрикивает, и все подскакивают с мест. Пьер кидает на меня исполненный надежды взгляд. Он думает, что я думаю о Вольтере и Коко. Если только мы еще не опоздали.