Когда вдали показывается Версальский дворец, я замедляю шаги: слишком сложно идти и таращиться одновременно. Назвать его домом – все равно что называть королеву «Мари»: слово звучит слишком незначительно. Я-то думала, что дома на улице, где живут Монгольфье, довольно роскошные, но сейчас понимаю, что настоящая роскошь – вот она. У меня захватывает дух.

Мы подходим к парадному входу, поднимаемся по широким ступеням. Стены со всех сторон испещрены окнами и завешаны золочеными балконами, и все это так блестит, что больно глазам. Меня проводят к черному входу – наверно, отсюда внутрь попадают слуги. Где-то там внутри сейчас братья Монгольфье, говорю я себе. Мне нужно лишь их найти. Они знают, как найти Пьера. Мы выследим его (и птиц тоже), и все наладится. Однако сложно сохранять бодрость духа, когда под обе руки тебя держат стражники.

Внутрь мы не заходим. Обойдя дворец с одной стороны, мы подходим к крутому, поросшему травой берегу. Прямо в склоне вырублен проход, завешанный маленькой ржавой дверцей. Она сильно выбивается из окружающей обстановки, да и на дверь-то не очень похожа. Скорее закрытый на задвижку люк.

Один из стражников открывает дверцу, пока второй крепко меня удерживает. Изнутри доносится влажный подземный ветерок. Меня охватывает ужас.

– Я не из Англии! – в тысячный раз повторяю я. – Просто отведите меня к Монгольфье, о большем я не прошу!

– Тихо, сынок. – Рыжие Усы проходит внутрь и тащит меня за собой.

Я кое-как ковыляю следом. Внутри оказывается тоннель, освещенный фонарями на стенах. Рыжие Усы снимает один и светит им перед собой, и вскоре я понимаю почему. Впереди тоннель переходит в ступени, которые уводят ниже, в темень. Я стараюсь не думать о земле и траве у нас над головой, об отсутствующих дверях и окнах. И уж точно лучше не думать о небе.

Сойдя по ступеням, мы сворачиваем вправо: еще один тоннель. Сердце бешено колотится у меня в груди – куда быстрее, чем мне бы хотелось. Еще несколько шагов – и мы оказываемся у двери, верхняя часть которой состоит из решетки. Стражник открывает ее ключом размером с кинжал.

– Сюда! – Рыжие Усы пихает меня внутрь.

В комнате пахнет холодом и землей.

– Вы все перепутали! – в отчаянии умоляю я. – Мне нужно поговорить с мсье Жозефом Монгольфье!

Стражник не реагирует на мои мольбы, но хотя бы оставляет фонарь.

Дверь захлопывается. Я слышу ужасный скрежет ключа в замке. Даже со светом я не вижу никого в камере. И к чему были эти разговоры про дружков? Я одна в этом подземелье.

Я обнимаю себя за плечи. Не знаю, что еще сделать. Я в тупике.

Позже я замечаю какое-то шуршание в соломе. Крысы, наверно. Никакому живому существу отсюда не выбраться: ни лазеек, ни тайных дверей, ни расшатанных камней в стенной кладке. Я в отчаянии пинаю груду соломы.

КВАК!

– Ох! – Я от удивления подпрыгиваю.

Кваканье раздается снова, да такое сердитое, что ошибки быть не может. Посветив фонарем в направлении звука, я с радостью ощущаю чувство надежды.

– Вольтер? Ты ли это?

Что-то крупнее самой жирной крысы ковыляет по моим ногам.

Я вслух хохочу:

– Это и правда ты!

В шаге от него я нахожу Коко. Вид у него самый несчастный: он сидит, засунув голову под крыло.

– Коко, – умоляю я. – Пожалуйста, иди сюда. Это я!

Я поднимаю его на руки и чувствую, как колотится крошечное сердечко: бум, бум, бум.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, стараясь успокоить одновременно его и себя.

Я в ярости. Если тот англичанин хоть пальцем притронулся к моей птичке, я… я…

– Смотри под ноги, Сорока, – говорит усталый голос.

Это Пьер. Он сидит слева от двери, прислонившись спиной к стене. В неверном свете фонаря мне видно, что правый глазу него заплыл, а губа разбита. Я испытываю одновременно ужас и облегчение. По крайней мере, он жив и цел.

– Что случилось? – кричу я, подбегая к нему. – Как ты сюда попал?

– Мне нанесли визит. – Он пытается улыбнуться, но вместо этого получается гримаса.

– Ты имеешь в виду, в Париже?

Он кивает:

– Пришел очень неприятный мужчина с ужасным акцентом. Ему был нужен ларец, и я должен был ему помешать.

Я вспоминаю разломанную дверь, перевернутую кровать. Бедный, бедный Пьер. И зачем только я тогда ушла.

– Но тот мужчина… он забрал, что было в ящике?

– Да, хотя почему-то не очень этому обрадовался. И еще мне кажется, что он не собирался нас похищать. Все жаловался, что эта работа одному человеку не под силу.

– И он сразу привез тебя сюда?

– Да. – Пьер садится ровнее и морщится от боли. – Судя по всему, он должен был с кем-то тут встретиться.

Я вспоминаю, что говорил виконт Эрж о паре английских шпионов, и снова думаю о мадам Делакруа. Никак она не идет у меня из мыслей! Уверена: она как-то к этому всему причастна.

– Нас остановили у черного хода, – рассказывает Пьер. – Мужчина притворился плотником. Но потом Вольтер заквакал.

– Старина Вольтер.

Пьер кажется очень довольным.

– И по-французски он плохо говорил. Стражники сразу что-то заподозрили.

– Похоже, одного англичанина таки поймали, – замечаю я. – А блокноты? Что с ними случилось?

– Не знаю. Нас увели так быстро, что я еле успевал перебирать ногами.

Я понимаю его чувства. Однако мне было бы легче, если бы мы знали, где сейчас блокноты.

– По крайней мере, ты жива, – говорит Пьер. – Я-то думал, этот мерзавец Себастьян тебя изрешетит.

– Не надо было мне тебя оставлять. Это было нехорошо, – бормочу я.

Я чувствую себя такой виноватой, что едва могу смотреть ему в глаза. Даже дуэль меня не извиняет. Было ужасно глупо оставлять его сторожить ларец одного.

– Как ты нас нашла? – спрашивает Пьер.

– Я не то чтобы искала, – честно отвечаю я. – Мы пришли сообщить твоему отцу, что тебя похитили, и…

– Мы?

– У Себастьяна есть конь. Мы поехали от Парижа, и…

– Себастьян помог тебе? – перебивает меня ошеломленный Пьер.

– Да. Мы подружились. – Я почему-то краснею.

– Я так рад тебя видеть, Сорока.

Я чувствую себя еще более виноватой, но тут он показывает на свои бриджи:

– Если не возражаешь, я заберу вот это. Рубашку можешь оставить себе.

Что ж, справедливо. Я выполняю его просьбу. Длинные полы рубашки доходят мне до колен, так что получается почти что платье.

Теперь, когда мы обменялись одеждой, делать больше нечего. Мы сидим и ждем. Однако мой мозг считает иначе: он крутит свои шестеренки, о чем-то размышляет, напрягается. Что-то во всей этой истории не сходится. Почему похитивший Пьера мужчина приехал в Версаль? Зачем английскому шпиону приносить блокноты туда, где находятся владельцы заметок? Не лучше было бы переправить их побыстрее в Англию?

А что насчет самих Монгольфье? Если блокноты не появятся вовремя, смогут ли братья вспомнить достаточно, чтобы запустить шар в небо?

Я не знаю. И видимо, не узнаю, раз я заперта тут в подвале. Даже птицы замолчали. Мы все одинаково мрачны.

– Как думаешь, сколько нас тут продержат? – спрашивает Пьер.

Я пожимаю плечами:

– Думаю, ты уже говорил им, что ты сын Монгольфье?

– Нет, не говорил.

– Что?! – Я поворачиваюсь к нему. – Какого черта?

– Подумай о нашей семье, – пытается объяснить Пьер. – Для папиной репутации это будет так губительно! В лучшем случае все сочтут, что он плохо меня воспитал и я его не слушаюсь. А в худшем подумают, что все мы – я, папа и дядя Этьен – английские шпионы.

– Так что, нам просто сидеть тут? – возражаю я. Час от часу не легче.

– Меня поймали, когда я шнырял по дворцовой территории в компании английского шпиона, – напоминает Пьер. – Довольно подозрительно выглядит, ты не находишь?

Я безвольно прислоняюсь к стене. Выходит, мы совсем тут застряли! Меня посещает жуткая мысль: мы пробудем тут дольше, чем будет гореть фонарь.

– Так забавно, что они считают нас шпионами, а? – размышляет Пьер вслух. – Я ведь даже по-английски не говорю!

«Забавно»? Я бы сказала иначе.

– Они тут считают, что лучше перестараться, – отвечаю я и замолкаю.

Нет никакого смысла рассказывать Пьеру про мадам Делакруа. Или как вся эта каша заварилась из-за пяти золотых в переулке. Та Сорока, которой меня считает Пьер… Она мне нравится. Мне не хочется меняться в его глазах.

Мы оба молчим. Я закрываю глаза в надежде подремать. Под рубашкой Коко уже храпит. Когда я уже почти засыпаю, за дверью слышатся голоса. Разговаривают двое мужчин. Я приподнимаюсь на локте и прислушиваюсь.

– Король хочет узнать, у которого из них самый лучший вес, – говорит первый голос.

– Он что, есть их собирается? – Отвечает второй голос.

Они смеются. Смех звучит недобро.

– Да пусть и съест, – слышится первый голос. – Если машина их не прикончит, то от страха точно скончаются.

Второй голос согласно ворчит:

– Все эти игры в бога… К чему заставлять людей так встречать свою смерть.

Я выпрямляюсь. Уверена, они говорят о шаре Монгольфье.

Раздается скрежет ключа, и дверь открывается. Я мгновенно вскакиваю на ноги и помогаю Пьеру подняться.

– Бери Вольтера, – говорю я ему, крепче прижимая к себе Коко. Если кто-то опять попытается отнять у нас птиц, я буду брыкаться и кусаться как мул.

На сей раз стражников пришло больше двух. Не вижу, сколько их точно, но они едва помещаются в нашей камере. Они принесли с собой фонари. Много, много фонарей. Подземелье заполняется светом. Внезапно нас накрывает пугающая тьма, когда свет перемещается в другой угол.

Я отступаю подальше от невидимых людей.

– Послушайте, – говорю я, широко расставив перед собой руки. – Вы ошиблись. Пьер – сын мсье Монгольфье, и он…

– Тише, Сорока! Вспомни, что я сказал! Замолчи, пожалуйста! – шипит в темноте Пьер.

Я слышу шорох множества ног: они движутся к нам по соломе. Затем кто-то меня хватает.

– Пьер? – зову я. – Ты еще здесь?

– Иди, иди, мальчик, – слышу мужской голос у моего плеча. – Машина не станет ждать вечно.

Страх, свернувшийся было в клубок у меня в груди, начинает шириться. Правильно ли я все расслышала? «Машина»… как-то странно звучит. В Анноне мы назвали изобретение le balloon. Мысли бегут впереди меня, и я не успеваю их остановить. Я уже вижу ту, другую машину, которую изобрел доктор… Она была во всех газетах. Широкое лезвие, с которого капает кровь. Машина, отрезающая людям головы одним верным движением.