Позже мы с Себастьяном идем через город. Лучи пробиваются сквозь ранний туман. День предстоит жаркий, душный. Я обнаруживаю, что в бриджах ходить куда жарче, чем в юбке. А еще я вспоминаю, что нужно заботиться не только о птицах, но и о людях. Нельзя думать только о себе.

– Остановимся позавтракать? – спрашивает Себастьян, когда мы проходим мимо трактира, где как раз открывают ставни.

От упоминаний о еде у меня урчит в животе.

– Давай сначала зайдем за Пьером, – решаю я, зная, что мой друг тоже проголодался.

Мы возвращаемся к зданию пекарни, где ночевали накануне.

Хозяйка заведения, мадам Пти, высовывается из окна:

– Ох, мадемуазель! Слава небесам, вы вернулись!

Через пару секунд она уже бежит вниз по ступенькам и выбегает наружу.

– Мальчик! Мальчик исчез! – кричит она. – За ним пришел какой-то человек, и…

– Какой человек?

Я в полном замешательстве.

– Они так быстро уехали в повозке… Ох, бедный ребенок! В одной ночнушке ушел!

Я виновато опускаю взгляд на бриджи Пьера.

– Давайте по порядку, – спокойно говорит Себастьян. – Расскажите все сначала.

Но мадам Пти не может больше вымолвить ни слова.

– Может, это папа Пьера? – Кому еще может понадобиться забирать мальчика с собой? – Этот мужчина, у него была лысина? Или погодите… Может, на нем был парик?

В ответ она трясет головой и разражается рыданиями.

Меня одолевает предчувствие, что исчезновение Пьера связано с ларцом, и к горлу подступает тошнота. Пьер был прав с самого начала: Себастьян не пытался нас обокрасть. В последнюю пару часов он был со мной, а значит, вор – не он.

Я снова вспоминаю мерзавца, который остановил нашу карету. И не покидавшее меня по дороге в Париж чувство, что нас преследуют. Если это был не Себастьян, то кто же?..

Оставив мадам Пти внизу, я несусь по ступенькам в нашу комнату. Себастьян бежит за мной. Увидев царящий там хаос, мы останавливаемся как вкопанные.

– Боже правый! – тихо говорит Себастьян.

А мне и вовсе нечего сказать.

Дверь исчезла, ее разломали на мелкие кусочки. Окно тоже разбито, по полу рассыпано стекло. Кровать стоит на боку, стул в другом конце комнаты, платяной шкаф распахнут настежь. Все в комнате вверх дном… видно, гости очень старались что-то найти.

Исчез не только сам Пьер. Птиц тоже нет. Ни одного пера от них не осталось! Я потрясенно качаю головой.

– Кто мог такое сделать? – спрашивает Себастьян.

Я смотрю на него искоса… во мне возрождаются прежние подозрения. Однако непохоже, чтобы он притворялся. Даже челюсти от гнева сжал.

– Англичане, – с горечью говорю я. – Они с самого начала были у нас на «хвосте».

Однако ларец они не забрали. Вот он, стоит на полу. Замок сорван, крышка открыта. Внутри я нахожу лишь чернильное пятно да дохлую осу. Бумажная подкладка порвана. Блокнотов, разумеется, нет.

Я в отчаянии закрываю лицо руками. Если бы я была в комнате, когда англичане пришли за Пьером, мы бы вместе сумели от них отбиться. Но меня не было! Я сражалась на дуэли из-за ссоры, которую сама же начала. Я так подвела Пьера, что никогда не смогу называться его другом.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит Себастьян.

– Что мне нужно – так это искать Пьера, – возражаю я, поднимая лицо. – И найти его как можно быстрее.

– Но мы же даже не знаем, куда они ушли.

Крепко зажмурившись, я пытаюсь представить, куда англичанин мог бы увезти мальчика в ночной сорочке и в сопровождении двух птиц. Однако вместо этого я представляю застывшего в ужасе Коко, понурого Вольтера и беднягу Пьера, который вежливо умоляет похитителя его отпустить. Мне становится только хуже. Если они уехали в телеге, как сказала мадам Пти, то теперь могут быть где угодно.

– У него есть родственники в Париже? – спрашивает Себастьян. – Не хочу тебя пугать, но его похитили, так что надо сообщить родителям.

Я разлепляю веки:

– Версаль. Его отец в Версале. Мы должны были доставить туда этот ящик.

Себастьян заглядывает внутрь:

– Возьмешь с собой?

– Уже незачем. Они забрали то, что хотели.

Он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает.

– Значит, в Версаль. Если поторопишься, то успеешь доехать, пока погода не испортилась.

Я выглядываю из окна. Теперь понятно, что он имеет в виду: небо стало ровного дымчатого оттенка. Ни ветерка. В крошечной чердачной комнате ужасно душно.

– Нет, пешком не успею, – отвечаю я. – Придется намокнуть.

– У меня есть лошадь, – предлагает Себастьян.

Я обдумываю его предложение. Даже сейчас я не до конца уверена в том, что могу ему доверять. Все-таки он слишком милый. И одет слишком хорошо. Я не знаю, как вести себя с такими людьми. Все было проще, когда я обращала внимание только на их кошельки.

– Я не умею ездить верхом, – сообщаю я ему.

Он улыбается своей искристой солнечной улыбкой:

– А вот я умею.

Мы направляемся в конюшню на глухой улочке, где стоит лошадь Себастьяна. Я-то представляла себе небольшое стойло за семейным особняком, но оказалось, это просто ряды конюшен у постоялого двора. Они стоят прямо у реки. При нынешней жаре от воды так смердит нечистотами и гнилыми фруктами, что меня не на шутку тошнит. Странное место для конюшни и особенно для коня такой важной персоны, как Себастьян.

Сам конь тоже дивно как хорош. Огромный, ласковый серый скакун по кличке Данте. Он прядает ушами и фыркает, если позвать его по имени. Себастьян действует, не теряя времени. Не успеваю я опомниться, как он уже накинул на Данте седло и мы оба сидим верхом. Ощущения такие, будто я села на шпагат. Хорошо все-таки, что на мне бриджи.

Мы бодрой трусцой выезжаем из Парижа: Себастьян спереди, а я за его спиной из последних сил пытаюсь не упасть. После рытвин и канав города дорога в Версаль кажется на удивление прямой и ровной. По обеим сторонам растут тополя. Дорога почти пуста, и Себастьян пускает Данте галопом.

Поначалу мне так страшно, что я не смотрю по сторонам. Однако через милю-другую, привыкнув к ритму бега, я решаю, что можно немножко расслабиться. Еще пара миль – и Себастьян натягивает поводья. Данте переходит на трусцу, а потом и вовсе идет шагом. Бедный конь весь в пене.

Перекинув ноги через шею Данте, Себастьян спрыгивает на землю. Я замечаю, как он сжимает и разжимает кулак, словно у него затекла рука.

– Что, болит? – спрашиваю я.

– Нет, совсем нет, – отмахивается он. – Просто Данте нужно отдохнуть. Нам еще ехать миль пять.

Я поднимаю взгляд на темнеющее небо:

– Похоже, все-таки промокнем.

Так и есть, скоро начинает накрапывать. Капли становятся крупнее. Они окрашивают дорогу темными кругляшами влажной пыли. Гремит гром, и Данте подергивает ушами. Я слышала, это значит, что конь волнуется.

– Не переживай, – говорит Себастьян, когда я хватаюсь за седло. – Его такими пустяками не испугаешь.

Как только он произносит эти слова, небеса разрезает огромная молния. Вскоре за ней следует такой оглушительный раскат грома, что воздух вокруг гудит. Спина Данте напрягается, голова исчезает между передними ногами. Он дергается, брыкает задними ногами, сбрасывая меня на шею. Он мотает головой и бросается вперед, вырывая поводья у Себастьяна из рук. Я даже не кричу. Я в таком ужасе, что даже не могу разжать зубов. Вцепившись Данте в гриву, я скачу прочь.

– Ради всего святого, натяни поводья! – кричит Себастьян.

И как, по его мнению, я должна это сделать? Для этого мне надо было бы выпустить из пальцев гриву Данте. Он то и дело кренится то в одну сторону, то в другую и, судя по всему, совершенно неуправляем. Дождь слепит мне глаза. Я соскальзываю куда-то вбок по мокрой коже седла. Не знаю, что мне делать! Долго я так не продержусь. Я умру от страха, меня стошнит, или я упаду на дорогу – что-то из этого. Не знаю, что случится первым.