Лично мне при воображении трагической сцены забвения, пожираемой сепией (ассоциируемой с ветхостью и одновременно противостоящей ей в разрезе химического эффекта), машинально вспоминается сочинение «Киберготика» Ника Ланда. Оно стремится визионерски транслировать мысли о будущем из будущего, быть тем, чего еще нет, и все же распоряжаться высказывающимся автором – подобно стихии – и предметностью высказывания. Широта манящего текста тем не менее собирается и умещается под табличкой с названием, которое западает в память, давая двойника более привычному слову «киберпанк». Почему готика? Выбором автора, на мой взгляд, движет желание провести реконфигурацию знакомого жанра с присущими клише, вероятно неосознанно выводя на авансцену несущееся много веков подводное течение романтизма с его неоромантической художественной личиной. Ища в хаосе готическое возвышение темного или нового низкого, реанимируя, словами Шпенглера, фаустианский прасимвол – бесконечное пространство, предстоящее человеку в каждый момент его жизни. Единственная величина, соразмерная плеонексии людской природы.
Текст «Киберготики» уделяет значительное внимание эшелону идей, так или иначе тяготеющих к области психоанализа. По ходу чтения мы встречаем низкий материализм Жоржа Батая, нам попадаются реминисценции из произведений Делёза и Гваттари. Есть место и более приглушенным обертонам Шеллинга с Ницше. В центре произведения – проблематика взаимодействия объекта и субъекта, обратное движение от идеального к реальному, близость бессознательного стихийному. Совокупность параметров, суммированных в матрице текста, в первую очередь помогает в принципе проследить тонкую линию, соединяющую средневековый мистицизм с разными формами немецкого романтизма (Союз Рощи, штюрмеры, пестрый йенский романтизм, гейдельбергский романтизм, их мрачные литературные эпигоны) – далее с Шеллингом, Шопенгауэром, Ницше, Фрейдом, Батаем, Делёзом и, наконец, самим Ландом. Во вторую – увидеть колыбель концепции бессознательного в кипении стихии: воли или дионисийского, Ungrund или гетерогенного. Апофеозом иррационального оказывается рациональность машины, которая подобна стихии, что запущена человеком и продолжает работать в отрыве от людей, вовлекаемых потоком в положенные ей вневременные (или внеисторические) принципы генерации и организации смыслов.
Стихийность машины ограничена приобретаемой материальной формой, хотя безгранична в потенциале цифровой среды. Иначе говоря, она достигает тотальности в собственной фрагментарности, по аналогии с романтическим фрагментом – конечной формой, открывающей путь к бесконечности сверхчувственного. Стоит добавить, что романтический фрагмент в совершенном состоянии представляет именно текст, преображающий волей субъекта мир. Получается, что текст, транслирующий представление и образ, содержит мотив изображения бытия. Я считаю допустимой формулировку, что текст функционирует как изображение, следуя из мышления автора и провоцируя мышление реципиента, как исходящего из данности фрагмента, так и продолжающего его.
В хрестоматийной философии романтизма фрагмент допускал собственный рост в диалоге и способствовал ему, стремясь к формату всеобъемлющей энциклопедии. Какими нитями можно стянуть все? Нитями поэзии, орудующей словом и оживляющей язык, с ним – воображение и волю художника, исполненного томления по бесконечному и заколдовывающего мир. Возвращающего бесконечность в мир данного. Принципом, соединяющим механизм наслоений поверх действительности, является магический реализм, метод поэтической реконцептуализации. Он субъективен, так как репрезентирует видение отдельного человека, и объективен, так как ориентирован на осмысление опыта контакта с чувственным миром. Собственно, данная двойственность и обосновывается в качестве магического компонента. Она утверждается в поэзии, проводящей качественное потенцирование действительности. Плодом активного поэтического творчества, покоряющего ткань бытия, будет миф, трансформирующий восприятие мира.
Машина же, наращивающая объем подвластных ей данных, стремится аккумулировать все или потенциальную бесконечность. При содействии данных она также преображает действительность, прокладывая магистрали в неиссякаемое цифровое измерение поэтикой слова-кода. В какой-то степени изобретая уникальный миф, обновляющий картину мира. Это обратная сторона Просвещенческой монеты, концептуализирующей Природу по-новому. Также романтический импульс просматривается через призму жанровой эволюции данного стиля в экстернализации чувств, на раннем этапе течения представлявшихся в тотальной субъективности, то есть в субъекте, целиком исполненном чувства, ориентированного на внешний мир, в упомянутом томлении по бесконечности внешнего в себе. Позже субъект раздробился на отголоски в материи, на попытки закрепить бесконечность во внешнем. Через выход вовне, помноженный на обладание материальными якорями детализированных чувств, созревала декадентская литература. В ее эпоху конструкция личности пробиралась вовне, застывая в окружающем человека декоре, памятных безделушках и предметах интерьера, в сочинениях и письмах, развивающих экспансию фрагментов «Я», тянущихся к диалогу. Физический захват пространства имеет подоплеку в фиксации времени. Чувства и впечатления ткут воспоминания, их привязанность к материи, которой можно окружить себя, сродни коммеморативной практике, в свою очередь, похожей на иеротопию «Я», где границы собственной конечности преодолеваются путем концентрации субъективности во множественности форм на присваиваемом и обживаемом пространстве. Пожалуй, обладание – подходящее понятие, напоминающее о батаевской суверенности и о желании, побуждающих увеличивать источаемую власть быть и концентрировать ее вокруг себя, одновременно метафорически придавая тяжесть или полноту себе, удерживающему эти объекты в биографии.
Нечто сопоставимое мы наблюдаем у Ланда в применении концепции низкого материализма, разработанной Жоржем Батаем, намерение которого амнистировать темные или просто отвергнутые стороны человеческого существования, распыляемого по истории мира, для устранения искусственной раздвоенности на высокое и низкое. Низкий материализм Ланда также сосредоточен на субъекте, на его желаниях, прописываемых сферой экономики. Он сопрягается с идеей «нуля» и безвремения. По мнению Ланда, модерн создал необратимое время, в слиянии с наукой и капиталом производящее энтропию. Памятуя об интеллектуальной биографии Ланда, мы можем усмотреть эпизодический диалог с Кантом, который писал о внутреннем чувстве времени – в контексте «Киберготики» разрушаемом чувстве, что приводит к диагностированию кризиса субъектности. Ведь если ускользает чувство времени, оформленность опыта, теряется и субъектность, полагающая себя в пространстве феноменального и ноуменального. Имманентная субъектность, то есть сосредоточенная внутри нас, уступает место вынесенной вовне субъектности, определяемой и регулируемой далеко не собственноручно. Главенствующей инстанцией служит геавтономная стихия машины, вырвавшаяся из порядка Природы и целеполагания человека, в какой-то мере получившая монополию на производство смысла, следовательно, впадающая в аналогию солипсизма, сосредотачивающего в себе исток ценностей и значений, в которых существует актуальный для субъекта мир. Солипсизма, подстроенного под человека, но распоряжающегося конституцией смыслов без оглядки на самость Другого.
Будущее Ника Ланда мрачно. В нем скорость достигает апогея, становясь пропастью нуля, неподвижности. В обстоятельствах запутанности времени и структуры событий балом правит кибернетика, подводящая к краю истории, сочиняемой человеком. К положению сингулярности, при которой зависает эволюция человека как человека, поощряя движение к подматериальному и низкому в противовес коннотациям концепции возвышения. Корень «готика» в названии книги Ланда, таким образом, можно интерпретировать как олицетворение состояния реализованной мечты о бессмертии и вечности, которые все же недоступны человеку в материальном мире без высокой платы, и одна из вариаций – бесконечность декаданса и тоски по обретению абсолютного желания, ведущего дальше эксгумации архивов своих следов.
Положение высшей точки в вымышленном образе делает интуитивно понятной возможность соединить несоединимое: отринутое, лежащее под барханами истории прошлое и реализацию идеи прогресса, неустанно ведущего вперед. Их сплав преобразует линейность в спираль, искажая в постмодернистском ритуале течение истории и придавая положению человека ту шаткость или утрату основания, которые побуждают реанимировать все прошлое, покоряя информацию в поисках будущего. В спираль, ведущую по надстройкам с центробежной силой, удерживающую в границах бесконечного приближения к иллюзорной сердцевине. Сама информация в этом гелиотропном движении перед оком разума теряет маркер описания сбывшегося или гипотетического, раскладываясь на чистые данные, описывающие все в потенциале комбинаторики. Перестановка слагаемых и их реконцептуализация раз за разом порождает множество интерпретаций, новую информацию, что дает форму представления в зависимости от обстоятельств. То есть данные модифицируются до данности как-то, удовлетворяя потребность в интенсивном культурном потреблении.
В состоянии киберпанка воображаемый мегаполис способен стать (сущностно достигнув) и предстать (визуально воплотив) вместилищем, артерией данных с их явленностью в обличье информации, ее пиковых значений, распространяющихся одинаково на людей и вещи. Как бы уравнивая их перед лицом главного субъекта – города, за фасадом которого таится машина. Такой город являет секулярный эквивалент суммы моделей древних городов: Афин, Рима и Иерусалима с Вавилоном. Операция сложения уникальных символических матриц провоцирует состязание за первенство их специфического уклада, в результате отводя на фон второстепенные черты, ответственные за их индивидуальность, и позволяя уцелеть самому главному, общему для всех. Концентрации власти и смыслов, поднимающихся над землей или простертых поверх нее вширь. Уже не исток, но фронтир культуры и истории, город, дрейфующий в фаусине человеческого. Сокровищница, завораживающая блеском.