Родословная всего западноевропейского эзотеризма идет от группы учений, включающих гностицизм, каббалу, неоплатонизм, разные отголоски восточных религий и герметизм. Между ними прослеживается немало сходств, порой приобретенных в результате взаимодействия, а порой – от общего истока в лице специфических культов. Краеугольный камень провозглашенной связи киберпанка с эзотеризмом составляет представление об отношении человека к миру. Согласно общему для гностических учений месту, человек исконно принадлежит совсем не материальному миру, куда он попал по воле Демиурга. Физическая действительность – не дар, а проклятие или испытание, метафорически – темница. В более нейтральной формулировке – место, свободу от чьих тягот надо заслужить. Грезы об освобождении от оков материального ткут сны и озарения мистиков. Киберпространство разрешает конфликт воодушевляющим эрзацем контролируемого здесь и сейчас освобождения, перенося человека в иное измерение.

Для киберпанка с лаконичной формулой «high tech, low life» приоритет укорененности в цифровой среде над принадлежностью материальной жизни проявляется в типичном для жанра упадке. То есть в откровенном кризисе действительности – симптоме, пересекающем рубеж анахоретства с аскетизмом как необладанием, невовлеченностью и ведущем в темноту. На смену практикам отшельничества приходит заброшенность индивидуального начала в огромном обществе, прибегающая к новым средствам для эскапизма и преодоления гипотимии, освобождающая от тяжести тела и одиночества посреди сутолоки прикосновений (вспомним о «Массе и власти» Элиаса Канетти) износом физической оболочки. Дорога саморазрушения пролегает то ли как путь, сулящий озарение, когда постижение темного приведет к высеченной искре внутреннего духовного огня, то ли как маршрут, через квазинасыщение телесного обещающий быстрое обретение откровений и истлевание. Мнимость этого избытка заключается в экзальтации здесь и сейчас, опирающейся на удержание присутствия материального существа в виртуальном измерении, чья продолжительность все равно иссякает, кроме того, не давая гарантий предстоящей вечности у испытываемого пребывания. При этом характерные для художественного образа способы трансгуманистического продления жизни путем замены органов или воздействия на клетки подхватывают две линии трансформации. Во-первых, нарушения естественного течения времени, наиболее ярко представленного в погружении в цифровую среду со смешением всех категорий времени в акцентированно длящемся Сейчас. Во-вторых, как минимум эпизодического освобождения от тела и границ – гностически понимаемых ограничений, навязанных материей.

Другой знаменательной чертой, утверждающей связь между киберпанком и эзотеризмом, в особенности гностицизмом, является представление о загробной жизни. В сущности, Рай, Эдем или иная концепция блаженного существования делает человека в соответствующей форме (скажем, как душу) открытой божественному и подлинной реальности, вместе с ними – всему остальному человечеству. Человек воссоединяется с целым. Этот процесс создает воображаемый архив, где торжествует абсолютное знание, способное обеспечить блаженство информированности. Другое дело, это знание или его альтернатива – информация выхолощены до состояния, близкого к данным с одномерным содержанием, чистым блаженством. Цифровой архив тоже располагает доступом ко всей доступной информации, накопленной человечеством, и особым типом коммуникации, в некотором роде воплощаемой при помощи информационных и цифровых технологий. С их помощью эссенциально чистое Сейчас благодаря интенсификации момента становится аналогией вечности, одновременно раскрывая и сотериологический лейтмотив: спасение в цифре и вечность наслаждения, вариации блаженства. Тема данных имеет значение также в контексте выросших из гностицизма концепций сигнатур, естественного языка – всего, что помещает перед человеком Природу как божественную тайнопись, сокрытую материей и состоящую из мельчайших символов. Виртуальный мир тоже проступает невидимым кодом под физической плотью устройств, проводов, улиц и зданий, обещая человеку доступ к тому, что конституирует сущее.

При этом локализация предлогом «под» – лексическая условность, положенная на лад визуального характера идеального города. Киберпанку куда лучше знакомо нарочитое движение виртуального над материей: вязь проводов, тянущихся вдоль стен и фасадов, мерцающие вывески и рекламные голограммы, размещение дисплеев и экранов поверх безмолвного бетона. Склонность города из вселенной киберпанка нести на себе сеть утверждающих его связей (т. к. его символическая сердцевина находится поверх основания, вторичного в отношении геометрии природы и бытия) обычно совпадает с подобием онтологического разрыва в устройстве быта. Причина разрыва – дистанция в распределении власти и благ. Соответственно, разница в уровнях комфорта между слоями населения, производящая срединную поверхность потребления через существование (в остатках символических пространств) и низину существования через потребление (остатков благ, нисходящих сверху). Вершина же принадлежит фигурам чистой власти, которая еще не распределена и не конкретизирована, но сконцентрирована в потенции, и виртуальному, всегда лежащему «поверх». Две эти инстанции обрамляют фактуру населенного городского ансамбля, пропуская ресурсы сквозь него. Причем ресурсами служат идеи, постепенно приобретающие выражение, которое так же постепенно утрачивается, достигая самого дна, где от них остается только статистический и вторичный осадок в отголосках данных об обитателях. То есть не исходная, высвобожденная идея, а следствие ее реализации, также являющееся интеллигибельным.

Отсюда возникают трущобы будущего, с вынесенным вовне техническим нутром, и главные магистрали движения с высотными зданиями, обвешанными рекламными проекциями. Таким образом, виртуальное киберпанка в различных ипостасях (как нутро и как цифровое изображение виртуального) выносится вовне, образуя два уровня навигационной системы, карты города: или направляющей потоки информации и энергии в чистом виде, или курирующей перемещение информации и энергии, сосредоточенной в человеке как обитателе экономической, политической, культурной сфер. Эзотерическое же почти всегда повествует о метафизическом или сверхчувственном, которое расположено под материей в качестве предпосылки, причины ее эманации, оно же ведет к абсолютному началу, первичному по отношению к материальному, то есть скрытому под ним. Данный порядок дает классический путь для человека к самому себе, откуда он сможет двинуться в направлении Природы и божественного, произведших его. И он едва ли очевиден среди порядка, господствующего в футуристическом образе.

Нечто созвучное киберпанку также узнается в каббалическом образе Адама Кадмона, условного первого человека. Повод для условности заключается в том, что это не человек в чистом смысле, а первое творение, оформленная бесконечность, которой является Эйн Соф, через материальную эманацию ограничивающая себя и приобретающая выражение. В Адаме Кадмоне находятся сефироты[3], в сущности, он и есть Древо Сфирот. Аналогия с киберпанком вновь базируется на потенциале виртуального, исходящего из техники, чтобы породить новый мир или его двойника, позволяя эманировать основным сферам человеческого при помощи техники. Так виртуальное собирается в субъекта, превосходящего человека, в аллюзию на сообщество – город, где складываются уникальные ареалы смыслов.

И если краеугольный камень связи между киберпанком и эзотерическими учениями – это выход к иному измерению существования, то центр, от которого зависит запечатление действительности в ее новом обличье, – дисторсия. Нарушение времени и истории, благодаря которому в концепции прошлого приоритет получает прошлое, зафиксированное в данных. То, что было, открывается в виде сплошной черты, толщиной в экран с интерфейсом, похожей на сырье для конструирования смыслов и событий, а не как палимпсест, вынуждающий браться за археологию ради открытия неизвестного. Будущее под воздействием дисторсии четче демонстрирует онтогенез, моментально превращаясь в настоящее из-за нахождения в пространстве, где оно может быть конституировано. Или существуя как чистый топос в недиагностируемом цифрой прошлом, где-то за пределами приведенного к порядку цифрового архива, – в истории материи. Таким образом, киберпанк приближается к состоянию пребывания в вечности, где о себе дает знать спутник постмодернизма и его преемников – парадокс, вызванный совпадением интенсивного движения и неподвижности, раскрывающегося бытия и вечности. Ведь если задуматься, киберпанк дает и постапокалиптический образ лишенного – или освобожденного от? – людей города, обернувшегося спящей библиотекой. Хранилищем, возможно, механически пополняемым данными через последние импульсы техники, в чьей работоспособности совпали конечность людей и потенциальная вечность машины.