Стоит нашему восприятию оборваться, вмещаемое «все» исчезнет с ним и для него, в воображаемых образах предстоящего затмения выглядя словно конец истории – нас и бытия. Волнующийся океан фаусина, абиссаль Ничто, виднеющаяся за ним и окаймляющая его контуром, навевают мысли о самой элементарной утрате всего – о Смерти. Явлении естественном в сети закономерностей Природы. Явлении неестественном, вытесненном в действительности, заданной реальностью Города, Новой природы. Инверсия постмодернистской игры воображаемого города касается и неотвратимой, подобно ананке, смерти, идеи конца. При баснословном опыте смерти мы едва ощущаем ее, отпуская ее дымом в небо или давая увязнуть в земле. Смерть вытеснена на обочину города, в область фантазмов в кино, историй, книг, новостей, выхолащивающих холодное прикосновение Иного. Оно коснется эвритмично, с оглядкой на заданную перспективу, обрамленное в нейтрализующие ужас совмещения с «Я» формы.
По-моему, примерка этой идеи на себя приводит к двум краеугольным заключениям: к мысли о собственной уязвимости в действиях и к мысли о возможности полного прекращения действий. Иными словами, об утрате активной причастности миру, даже с минимумом активности в тусклом огоньке «Я», озаряющем своды, где спешат мысли, сопровождающие механические операции. Город предлагает рецепт оберега, способ защиты от интервенции вопросов или озадаченности, наступающих волной из образа будущего. В первую очередь это память, рельеф воспоминаний, проступающий на ландшафте города. Однако он ориентирован преимущественно на коммеморацию общего или исключительного. В нем нет места для всех и каждого конкретно, едва ли город вместит мемориальные таблички, посвященные каждому жителю. Под таким углом город – это история исчезающих биографий. Гипотетические таблички как всеобщее упоминание просто растворятся друг в друге, став размывающейся аллегорией бесконечного цикла поколений. Тем не менее чувство принадлежности неиссякаемому времени памяти остается и зреет в человеке, сопрягаясь с доступным различением потребности быть причастным большему, например, сообществам, центрированным вокруг идей и мировоззренческих систем, вокруг совместных практик.
Современность обращена к прошлому с масштабными ревизионистскими амбициями, которые переоткрывают прошедшее и помещают в настоящее. Введенные категории времени – условность, нужная для символического размежевания монолитной тотальности всего, что доступно нам сегодня. Музеи, объекты культурного наследия, памятники, связанные с материей и персоналиями, помогают представить условность физически, отведя ей порядок в мире вещей. Кроме того, мы проникаем в сплетения идей, подчеркивая их сбывшуюся природу в монографиях, исследующих мельчайшие элементы реконструируемой старины, в словарях, дающих экскурс в эволюцию содержания слов, и многими иными способами. Прошлое удерживается в нашем мире чувством ностальгии, породнившимся с уймой обыденных практик и массовой культурой. Кантианскому «внутреннему чувству» – интимному переживанию времени – даются формы коллективного воплощения во внутреннем чувстве общества.
Нативно различаемый способ противостояния времени – консолидация вокруг левиафанов, собранных из субъектов и подпитывающих свое долголетие притоком единомышленников. Генерируемое ими обобщенное чувство времени, выводящее линию их персональной истории, с которой видится история прочих коллективов и история мира, нивелирует тревожное предзнаменование собственного небытия, личной расконкретизации. Сообщества, устанавливаемый ими образ жизни являют более устойчивые и определенные перед течением времени способы быть, нежели отдельный человек, тем более только осознавший себя присутствующим в продолжающемся мире. С помощью техники город обзавелся дополнительным способом артикуляции присутствия, а также присутствия одного человека. Сегодня археология ведет не только к могилам, курганам и некрополям, но и в заброшенные уголки огромных сетевых платформ, по инерции удерживающих лоскутки древности. Цифровая среда усиливает аспект памяти, декларируемый в секулярном запрете на жизнь в предвкушении смерти.
Громадные силы подвластного человеку материального мира бросаются на борьбу со считываемой людьми агрессией энтропии. Возводятся скопления материи, срастающейся стеной перед горизонтом уходящего к Ничто существования смыслов. Новая веха в идущей битве была принесена цифровой средой. Ей по силам беречь универсализированное по правилам занятой ниши частное в целом, в том виде, в котором частное само решает себя репрезентировать. Например, универсальные правила социальной сети, отраженные в опциях настройки профиля. А главное – эфемерное чувство контакта, потенциал реактулизации произведения пропавшего автора, почти неизменного прикосновения к тому, что едва ли когда-нибудь изменится. Блоги, страницы соцсетей, фотоальбомы, личные сайты могут обновляться в контексте платформы, поддерживая огонек новизны, слегка преображающий и остаточную тень виртуального следа. Более того, даже закрывшийся проект может частично уцелеть в оригинальном виде, перекочевав в один из цифровых архивов.
То есть цифровые формы фиксации человеческого следа легко могут превзойти существование их автора или фигуры, которой посвящены. Они вытянут память в будущее, поддерживая часть опций по контакту с ним в отсутствие самого человека. Лишь некоторые признаки вроде даты последней публикации намекнут на странную паузу, которая к тому же может прерваться, поколебавшись необъяснимым притоком новых записей: как иллюзия активности здесь и сейчас через отложенные публикации или как неизвестный преемник – нам не всегда открыто лицо автора и все его присутствие порой сводится к появлению контента.
Главное, что на первый взгляд автономной категории времени – прошлому, настоящему, будущему – нужны место и проводники. Следы прошлого уже присутствуют и обнажаются, а будущее выводится из настоящего. В искусственном человеческом мире все располагает местом: современность завязана на технологиях, а суть технологий в том, чтобы быть «сверх себя» и делать нечто ранее только мыслимое возможным. Основная доля технологий сконцентрирована в городах и представлена в цифровом пространстве. Так искусственный мир человеческого проводит экспансию, занимая место и приращая к материи смыслы. Перформативная актуализация определенного порядка смыслов динамична. Характер спатиализации изменчив и адаптивен. Это позволяет логике актуализации сохранять свое присутствие на карте города, сопрягая местность с надстройкой из смыслов культуры, меняясь вместе с человеком.
Должно быть, в этом многомерном конфликте раскрывается природа культуры. Давать человеку место в мире и оберегать от сползания в полное Ничто. Воображая себя в будущем, включая мысли о загробной жизни, мы проектируем себя из настоящего, из культуры. Но пытаемся вытянуться вовне, за пределы, стоя одной ногой в мире, кажущемся освоенным.
Город и цифровая среда – вроде кеннинга человеческой личности, коллективный опыт человеческой цивилизации как овеществленная фигура сообщества. В системе города человек присутствует как тело, подразумевая собой и личность, умноженную на ключевые смыслы ареала обитания. С ними человек потенциально превосходит себя, актуализируя логику техногенного пространства, стремящегося быть сверх себя или больше. Город порождает проект единичного человека и коллектива, пытаясь поддерживать гомогенность прежде всего на абстрактном уровне.
Зачастую медиумом «прошлого» становятся объекты культурного наследия, рассматриваемые в качестве предметов эстетического созерцания. Ответное прикосновение прошлого испытала и современная эстетика, обновленная как в методологическом плане, так и в плане поставленных ею вопросов, что наводят взгляд на новое старыми тропами. Речь, прежде всего, о феноменологической эстетике и рассмотрении эстетики в ее изначальном значении как чувственного созерцания, вводящего в поле эстетических понятий категорию тела.
Тело – материальный объект, иногда просто выделенный из числа прочих. Я же говорю о теле реципиента, то есть о теле, предполагающем наличие личности, мышления и возможность эстетического переживания. В контексте осмысления эстетики, где значим не только герметичный эстетический опыт, а феномен присутствия человека в момент взаимодействия с объектом культуры, я предлагаю поговорить о сингулярности и ввести в оборот тип понятий, намечающих устройство современного эстетического переживания. Такие понятия я называю сингулярными.
Колоссальный, на мой взгляд, вызов современного искусства состоит не в достижении новых высот на поприще реализма. То есть не в изображении мира. Косвенно реалистичность и иммерсивность, способность воссоздать фрагмент или эпизод мира остаются на стезе сложных задач, занимающих интерес художников с теоретиками. Однако и эта версия художественной проблематики отсылает нас к трудностям воображения. Другими словами, к способности помыслить иной порядок вещей, где случится акт искусства. С ним – его результат. Названная версия отсылает также к опыту, по моему мнению, пограничному, расслаивающему доминантный образ Новой Природы и пролегающему близ двух форм исчезновения: в Ничто и в бескрайнем фаусине. Следовательно, вызов искусства – быть искусством Иного, быть репрезентацией невидимого и даже немыслимого.
Присутствие на краю фаусина – это момент эстетической сингулярности. Человеку естественно стремиться жить в мире, избегающем противоречий, пусть они и имеются в нем. Но взгляд человека – редко полностью его взгляд. По умолчанию он скорее обусловлен набором установок, мешающих оглянуться и увидеть их. С ними мир всегда как-то объяснен, понятен, вписан в форм-фактор транслируемой ими оптики, прикрывающей иллюзией множественных контактов доминантную интерпретацию, конструирующую видение. Одно из главных противоречий на краю фаусина – осознание себя воспринимающим мир и воспринимающим власть мира, власть времени и природы в себе, а не в овнешненном нарративе. Оказавшись на острие конфликта искусственного мира и естественного времени, стремящегося к собственной вечности, и вечности, вбирающей время, актуального здесь и сейчас образа и калейдоскопа сменяемых образов, человеку остается только разобраться, не имея моментально разрешающих диссонанс инструкций.
Само слово «сингулярность», безусловно, наиболее известно в контексте физики и математики. К настоящему моменту распространено и словосочетание «технологическая сингулярность». Сингулярность также побывала на страницах истории философии, в частности, в наработках Жиля Делёза. Я нахожу сингулярность подходящим термином в силу выделяемых ей смысловых пластов: кризис ранее доминирующей оптики для рецепции действительности, указание на тотальность и единство, мотив исчезновения пространства, артикуляция момента напряженности. В физической сингулярности имеются названные особенности, формулируемые в контексте физических теорий и законов. Сингулярности не релевантны классические физические модели, в ней возникает новое пространство, а кривизна места с приписываемыми ему параметрами пространства-времени стремится к бесконечности. Она характеризуется колоссальным напряжением: в ней плотность вещей достигает бесконечных показателей, а сама сингулярность сопряжена с наличием разрыва. Все указанные мной признаки можно транспонировать в плоскость мировоззренческого и культурного кризиса, приписываемого субъекту, чья мысль ступила на край фаусина, подспудно определяющего субъекта и, пусть мизерно, но определяемого им.
Сингулярные понятия должны объединить амбиции Делёза по выведению концепции, предвосхищающей возникновение качественно нового в ризоматически устроенной современности, и концепцию точек неопределенности Романа Ингардена, указывающих на смысловые пробелы в архитектуре произведения. Кроме того, они должны задать линию понимания, где ключевой аспект – возвращение человека к Самому себе и своей естественной Природе. Интенсификация переживаний события, когда субъект вытеснен за границу собственной мировоззренческой оптики.
Разноцветные диоптрии экстропианства или сингуляритарианизма касаются вопросов философской антропологии, снабженной научными и технологическими модификациями как из настоящего, так и воображаемого будущего. Однако наше восприятие, наши человеческие переживания – тоже компонент постчеловека или человека техногенного общества, каким он может быть в потенциале. Более того, я предлагаю вынести этот концепт за границы исключительно науки и примата разума, линии, наследующей Просвещению, посмотрев на связь с иррациональной стороной человека и Природы, потому как новая Природа – город и цифровая среда – может быть увидена в темноте иррационального.
Cингулярные понятия направлены на выражение аспектов человеческой субъектности, монополизируемых техникой через амплуа продолжения тела и мысли. Эти понятия удобно рассматривать именно сквозь призму культуры, не упуская того факта, что культура экстраполирует человеческую природу. Ключевая функция сингулярных понятий состоит в закладывании краеугольного камня эстетической модели и произведения, описывающих процесс разграничения человека и группы образов, от образа себя до образа Умвельта. В то же время они расширяют принципы антропоцентрического за пределы человека, маркируя связь с естественной природой, определяющим фактором в композиции мира, и подталкивая к плеонексичному чувству самоутверждения. Среди них невозможна абсолютная, то есть статичная и завершенная иерархия, так как они соотносятся и с содержанием топологии фаусина, и с Ничто, и с обычной Природой. Наконец, они позволяют зафиксировать точку отсчета для движения мысли, однако в них есть интенция к движению, к направленности вопроса и утверждения. Таким образом, в сингулярных понятиях можно видеть всполохи контактов с миром, они есть там, где различие возможно, но еще не закреплено. Они характеризуют потенциал любого отдельно взятого субъекта как фрагмента бытия, который реагирует на мир на уровне, предваряющем вопрошание, иными словами, характеризуют оформленность в языке.
Личность приводит смыслы в движение, закрепляя их конституцию за собой и одновременно черпая смыслы для себя извне. Индивидуальность задается особенными биографическими моментами, требующими преодоление примата повседневности, что регламентирует правила написания биографии. Точками экстремум, пограничными ситуациями, моментами кайроса, etc. Эстетическое переживание входит в число таких особенных моментов. Цель использования словосочетания «сингулярные понятия» состоит в маркировке конфигурации эстетического переживания. Их предназначение – техногенно-секулярная атеологическая альтернатива собору понятий, объясняющих мистический опыт возвращения к Самим себе.
Я выделяю 4 признака таких понятий.
Во-первых, их элементарная природа, обозначение которой вытекает из преемственности сложным конструкциям. Сами по себе сингулярные понятия не являются неологизмами, но свое специфическое содержание они приобретают в контрасте между задаваемой ими средой и многоярусными конструкциями, предвосхищающими опыт их констатации. Человек приходит к эстетическому опыту, неся на себе оттиск города, то есть искусственного Большего, закладывающего траекторию приближения. Приближение из заданной точки неизменно предполагает встречу с пластами смыслов, среди которых необходимо выбрать подходящие для рецепции и модели интерпретации. Даже категории посткультуры являются продуктами современности и города, хотя в них отчетливо назревает искомый сдвиг в направлении Ничто, обнуляющего предшествующие смыслы и ведущего к иной тотальности. Завеса установок, регламентов, стандартов не только фокусирует, она рассеивает фокус внимания, расщепляя его в конкуренции смысловых реальностей. Сингулярные понятия адресованы тому, что есть до ситуации вопрошания, ответа и интерпретации, оперирующих языком и базисом мышления. И свои обозначения они открывают в третьем положении – при осознании естественных импульсов к речи и мысли, в контролируемом как бы со стороны переживании искусства отвлеченного и отвлекающего.
Во-вторых, напряженность или парадоксальность, которыми они могут актуализировать диспропорцию смыслов вокруг себя. Парадоксы возникают в крайностях, где исчезает равновесие. Они – наглядное свидетельство ложности ранее примененной логики или ее недостаточности. Вследствие чего человек испытывает чувство изъятия из культуры, отпада от нее, собственной атомарности или элементарности. Например, бесчеловечное способны совершить лишь люди. Оно требует избытка человеческого, устраняющего баланс в мозаике культуры как домена человеческого, тем самым вытесняя смыслы к периферии. Интеллектуально освещенный вниманием каркас культуры обращается в монолит, окруженный распадом, потому что для культуры подготовлен мир, за пределами которого смыслам не всегда удается пристать к чему-то, и они обрушиваются в область иррационального или подматериального. Культуры нет самой по себе, она есть лишь для человека и в человеке. Ее необходимо осуществлять. Сомневаясь в применимости освоенных истолковательных подходов, личность приходит к кризису, который может подразумевать кризис культуры, недостаточной для понимания претерпеваемого опыта. В частном опыте человек приходит к фронтиру доступных смыслов, не позволяющих проложить маршрут дальше. Пространство, поддерживаемое городом, сворачивается и исчезает, оставляя человека наедине с собой и переживаемым, с парадоксами мироощущения.
В-третьих, сингулярные понятия задают новую систему, полагая новую точку отсчета. Достижение человеком фронтира городской среды, повседневности, всего пространства города как материального, так и абстрактного, приводит к рубежу мыслимого. Невозможно самостоятельно расширять город, он – коллективный феномен. Человек приходит к коллапсу реальности, предложенной городским пространством. Новая Природа – только конечное, стремящееся к бесконечности, и удобное искусственное основание в огромном мире.
В-четвертых, рассматриваемый тип понятий несет на себе отпечаток противоположностей. То есть не парадокса как нарушения, а артикулированного допущения отсутствия и наличия. Как видно из вышенаписанного, подразумевается встреча индивида с парадоксами и исчезновение абстрактного городского пространства – с ним и повседневности – со смещением акцента на человека как личность и тело. Город символически стремится к безграничности, компенсируя невыполнимость намерения цифровой средой. Культура – к вечности, другой форме бесконечности, используя город как якорь в материальном измерении. Человек как бы выходит за пределы новой Природы и встречается с тем, что покинуть нельзя, – естественную Природу, обращаясь к силам, заложенным в фундамент искусственной среды. В сущности, индивид приходит к Ничто, располагающему потенциалом зеркального отражения множества, собранного перед ним как единое. Неординарность обнаруживаемых сил заключается в том, что они пригодны для описания подматериальных основ мира вообще. Ведь с вытеснением роли пространства первостепенное значение приобретает время. К примеру, понятие скорости мы обыкновенно связываем с преодолением пространства. Вместе с тем скорость включает неподвижность, отменяющую логику преодоления пространства, неподвижность перерастает в точку и место. Другой пример – тело, включающее жизнь в ее материальной форме и ничто как энтропию.
Соответственно, сингулярные понятия призваны описать состояние, когда внутреннее чувство времени концентрируется в моменте, а пространство, где располагается реципиент, заканчивается, сворачиваясь и искажаясь, отчего искажается и конструкция из сгруппированных смыслов. Человек сам становится топосом, где действуют отзвуки фаусина, скитающейся в бытии культуры и длящегося творческого акта. Классическое дрейфование по городу приводит к точкам неопределенности в ландшафте городских смыслов. Пробелы могут быть заполнены близлежащими смыслами, готовыми по интуитивно усвоенным человеком лекалам произвести заполнение пустоты. Но также дрейф может привести к коллапсу, инициируемому эстетическим переживанием, погружающим человека в Природу через закономерного посредника – Самого себя, тем самым возвращая субъекта самому себе: меньшее посреди бесконечного.