Заимствование – жест в отношении знакомого и понятного. Для него необходим контакт, при котором актор исходит из особенностей местности, амбиций сообщества, герметичности культур. Рассеянные по регионам города, разнородные смыслы, где-то лежат теснее друг к другу, где-то будто стоят на отшибе цивилизации. Рывок за черту обозримого был возможен при помощи книг, рассказов, докладов, мифов, открывающих нечто далекое вроде городов Нового Света. С течением времени ряд городов из циркулирующих историй о чужеземных краях пополнялся менее чуждыми и сказочными примерами, взятыми из числа преуспевающих и процветающих поселений на европейском континенте. К таким примерам можно отнести Лондон или Париж, перестроенный с оглядкой на Лондон. В градостроительстве новой эпохи возникали уникальные шаблоны и образцы, адаптируемые под региональные нюансы, делающие города особенными.
Благодаря модерну сложились две оптики для дескрипции городов, выраженных в метафорических словосочетаниях, зиждящихся на характерных для эпохи концептах: город как машина роста и город как машина развития. Собственно, сама идея прогресса, стоящая на острие цивилизации подобно магниту, позволила сблизить и объединить под собой алломорфные элементы разных культур. В обоих случаях мы видим акцент на техногенной природе, заключающийся в образе машины, работающей на один из результатов, поданных в образной конструкции. Экономический рост, влекущий за собой накопление благ и товаров, – первый итог, второй – концентрация человеческих ресурсов, аккумулирование проявлений культуры. Мотив техники, обеспечивающей высокие производственные мощности, объединенный с широкими реформаторскими тенденциями в искусстве, мышлении человека и политической обстановке, привел к разрыву с Природой, которой нет смысла подражать, оставаясь в ее границах и продолжая ее. Ибо она подлежит даже не преобразованию и укрощению, а воссозданию, как воссоздается забытое временем произведение искусства. Любая среда ничего не значит без обитателей, эксплицирующих ее содержание, а в случае с пространством города мы получаем уникальный пример обратной каузальности, когда обитатель определяет и устанавливает порядок окружающей действительности. Таким образом, амбициозный новый мир последовал за человеком, как за рукой мастера следует камень брусчатки, закладываемой на опережение предстоящего шага. Он дал альтернативную площадку для человеческого существования.
Лиминальные пространства собирают в себе достаточно кодов и смыслов, чтобы в нужный момент времени актуализировать подходящие, дав человеку фрейм для дальнейшего регулируемого перехода. Условный торговый центр содержит массу указателей, стендов, вывесок, входных дверей в торговые залы и точек разных услуг, быстро реконфигурируясь и откликаясь на едва наметившийся запрос, чтобы задать направление и выделить определенный сегмент пространства. Схожим образом функционируют и дороги с площадями, постоянно располагая как интенцией к движению вообще в виде переходов, остановок и все тех же указателей, так и к перемещению в искомые двери. Но даже попадание куда-либо – это пребывание в пункте назначения, в одной из локаций в рамках повседневного или специфического маршрута, ведущего к определенному ограниченному во времени опыту соответствующей реальности.
Для города человек – точка бифуркации, спонтанно для него и до некоторой степени предсказуемо для среды инициирующая переход из одной символической реальности в другую. Лиминальность обозначается и распространяется поверх материального, фреймируя актуализируемый контекст и сообщая человека с ним, каждый раз вовлекая во взаимодействие социальную роль городского жителя, что прибегает к навыкам ориентации. Каждое лиминальное пространство, преодолеваемое как пограничье на пути к цели и не населенное кем-либо конкретным, дает потенциал для фреймов или сборки, позволяющей расположиться человеку в отношении нее. Не выйдет перестроить сам город, там отсутствует необходимость в повсеместно обжитых местах. Но выйдет провести через него достаточное количество коммуникационных каналов и экранов, удерживающих образы, что обеспечат нахождение во фрейме или срезе действительности, с которыми намерен взаимодействовать человек. Пластичность, которой наделена большая часть лиминальных пространств, позволяет реагировать на множество разных запросов, рассеивая индивида по городскому Умвельту.
Формально допустимо говорить о дивидуальности. Так как главная константа этих транзитивных мест – именно их способность курировать перемещение, то итерации всегда могут сменять одна другую, всегда куда-нибудь приводя и беря за точку бифуркации человека с контингентностью событий, разворачивающихся в данных публичных местах. Кроме того, генеративный ресурс событий в данных локациях не обязательно ограничен актуальной физической действительностью. Не-место, переключающее сознание индивида на новую роль, имеет генетически переданную от города резистентность к покою: какие-то смыслы всегда соприкасаются с ним на информационном уровне. Цифровые карты захватывают их в качестве пункта в последовательности переходов; новостные каналы, обращенные внутрь города, сплетают воедино события сбывшиеся и предстоящие с локациями; периферийным точкам достаются роли в книгах, анекдотах, толках и городском фольклоре.
Дивидуальность обитателя города выступает готовностью побывать в любом месте города, обращаясь к нему как к компенсации артикулированной дисфункциональности или неполноценности. Как к гиперинструменту, продолжающему единичное тело. Город – своего рода космос идеи горожанина, где рассредоточены точки опыта, удовлетворяющего всевозможные запросы. И лиминальная природа не-мест легко принимает на себя новые роли, в которых она позволит собрать ежечасный опыт пребывания в урбанистической среде.
Вместительность города по отношению к событиям, что могут произойти в нем, велика. Бесспорно, схожей – и лишь схожей, так как она больше, – вместительностью обладает Природа, но для города данное свойство принципиально. Среди его целей есть нужда построить интегрированное многообразие не в отрасли законов физики, где пересечение порождает случайность, но в постулируемых человеком смыслах. Эта потенция, с одной стороны, поддается регуляции, так как следует из материальных и виртуальных обстоятельств, предписанных среде в качестве открывающихся цепочек действий. С другой стороны, она контингентна ввиду логики принятия влекомых разными поисками субъектов, чье эпизодическое обращение к лиминальному участку разрешится развитием персонально выбранной траектории. Бесшовные переходы формируют клубок маршрутов, подпитывая творческую силу спатиализации, одновременно реализующей все категории времени, собранные в ожидании. Любое «сейчас» как ожидание в настоящем опирается на представление об усвоенных кодах, иллюстрирующих исторически устроенную данность городской жизни, и дает эволюционный задел, проторяя новые способы взаимодействия.
Широкий потенциал, таким образом, подразумевает отсутствие статичности и локальности любой точки на городском ландшафте. Пространство города не завершено, пусть и является бесшовным целым, не только в плоскости осваиваемого. Оно, в сущности, постоянно производится и эксплицируется из умозрительного в физическое, потому как принадлежит автопоэтической городской системе. Размыкая субъект в процессе спатиализации, которая актуализирует наличный пространственный порядок, город резонирует с изменчивым портретом человека.
Классически выведенное априорное у Канта наделено устойчивой связью с природой, собирательным именованием для изменчивой действительности и прямым указанием на всеобщность. Человек происходит из естественного мира, неся на себе его отпечаток, и сам является вещью-самой-по-себе, отчего возникает диспозиция ограничений и возможностей для контакта с миром. Неразрывная связь гарантирует поступление опыта в принципе, доступ ко всеобщему знанию, являющемуся внеопытным по сути. Однако она же возводит барьер на пути к полноценному пониманию природы вещей. Исключением будет самореференция в процессе познания природы, то есть обращение к себе как к синтезирующему механизму. Для городского обитателя слагаемые замещаются, Умвельт – уже не естественная данность, а искусственная конструкция, сама по себе ориентированная сугубо на коллективное для человека. Доопытное для новоприбывшего жителя прописано в синтезе когнитивных способностей, символического порядка обживаемой среды, уже собранной людьми, и в результате адаптации к ней.
Соответственно, мы можем противопоставить город природе. Природа устроена по своим законам, релевантным для любой физической деятельности, и продолжается для человека и человечества в целом, даже с высоты общего техногенного воздействия цивилизации скорее подбрасывая неудобные сюрпризы, уже заложенные в ее сущностные черты, нежели покорно подстраиваясь и качественно видоизменяясь под эти процессы. Исходя из этого, мы можем сказать, что город продолжается для человека единичного и продолжает человечество в целом, непрерывно развиваясь из соображений удобства и адаптации под запросы общества. Связь города, таким образом, артикулирует актуальное состояние общества и вторит ему, координируя единичные волеизъявления и преображаясь, порой кардинально, под коллективные. Сама плоскость социального динамична и предъявляет требование к новой окружающей действительности, взаимосвязи которой вбирает и делает актуально сосуществующими. Получается, что миметическая модель, относящаяся к экспликации потенциала естественного мира, в данном случае реплицирует и преображает надстройку, умножая территорию плеонексичной человеческой ассимиляции и симуляции природы, предупредительно компенсирующей неполноту людской природы.
Старая логика мимезиса природе осталась только лекалом и установкой восприятия, некогда релевантной диспозиции природы и включенного в нее человека, вынужденного считаться с ней в большей степени, чем он того желал. Отголоском легко воспринимаемого реализма, требующего минимальных интеллектуальных усилий для сопоставления со своим опытом. Исходно природа давала образы внутри себя, которым можно было подражать в процессе адаптации под устанавливаемые ей условия и в ходе параллельного различения деталей, взаимосвязей окружающей среды. Пристальное наблюдение за окружающим миром и сбывавшимися в нем случайностями обеспечивало траекториями для открытий, совершенствовавших приспособленность человека: наблюдение за птицами наводило на мысли о полете, наблюдения за реакциями материалов и за формой вещей – о новых изделиях, etc. В некотором смысле человек взаправду вызволял потенциал природы, черпая из нее вдохновения и образы, переносимые в плоскость своего Умвельта, сознательно конструируемого в дополнении данного природой и с долей резистентности к ее бытию. Постепенно стало возможным сделать акцент именно на резистентности, выделяющей отличия, в противовес идее дополнения и маркирующей обособленность возводимой символической реальности.
Новые формы присутствия сообществ людей, поглотившие материальные и символические пространства, заполнили львиную долю пустот, сквозь которые просматривался горизонт Природы. Город – форма открытости для человека и человеческого, вынуждающая приспосабливаться все, проникающее в нее: от воздуха, претерпевающего химические реакции, до флоры и фауны. Фактически город можно вообразить абсолютно невидимым, усилием воображения представив полное отсутствие сознательно оставленных следов человеческого пребывания. Тогда с обработанной материей за скобками останется уйма вторичных следствий людского присутствия, которые ни с чем не спутать: засвеченное небо, клубы дыма, организованные парки и причудливые островки незастланной почвы, концентрация зверей и насекомых, приспособившихся жить на периферии оборота ресурсов.
Городская распахнутость вовне как форма настроенности на мир не всегда имеет выверенную пропорцию открытости для остального мира и изоляционизма от него же. Ориентир новой Природы – она сама, то есть преимущественно человек. Явление, похожее на рефлексию в невероятно огромном масштабе, на мой взгляд, – это производная от оснований, когда-то обеспечивших восприятие городов в статусе субъекта. Задел на стихийность как превосходящую индивида величину, волнения которой необходимо принимать во внимание, но при этом ее метаморфозы заранее концептуально учитывают параметры личности в виде социального конструкта.
Рефлексия номинально не гарантирует обретение идеального порядка и внутренней гармонии. В разрезе человеческой жизни она совпадает с мгновениями затишья, с паузами, кроме того, у нее как и у экзистенциального проекта, где она применяется, есть биографические вехи, маркирующие ее эволюцию. Отчасти это пестуемый навык, при применении актуализирующий модус мышления с самообозреванием и самоанализом, который при последовательной критике, курирующей непредвзятость и решимость в выборе поля интеллектуальной деятельности, допускает совершенствование. История же не затихает, ее эволюция многопланова и формально не ведо́ма исключительно прогрессом. Она располагает легко различимыми тенденциями энтропии, оттого процедура реструктуризации, самооткрытия проходит параллельно притоку нового, ведя к усложнению, опережающему понимание со стороны целого, к энтропии самообладания и ориентации.
Слабое место, как следует из написанного мной, – сохранение понятности или понимания. Очевидно, город не может понимать сам себя. Сохраняя за ним образ субъекта, мы, вероятнее всего, вообразим его становление в виде экспансии от центра без оглядки на самого себя, так как процесс рефлексии и различения осуществляется другими компонентами среды – скажем, культурой и людьми. Потому его понятность, закладываемая в новшества и расширение, всегда рискует быть достаточно авангардной, в частности при спонтанном росте. Например, в случае присоединения новых крупных населенных пунктов к агломерационной сети, юридически и институционально закрепляемой, но в полной мере не осмысленной материально (при претерпевании реакции извне) и в контексте самоидентификации жителей (то есть при реакции изнутри) за короткий срок.
Даже блюдение гомогенности не оберегает от ситуаций выхода за пределы абстрактной системы самого широкого плана, то есть от попадания на орбиту абстрактного центра враждебных, требующих калибровки или их, или себя и своего окружения смыслов. Но любой выход за пределы такой системы предполагает путь, начинающийся в старом. То есть наличие изоморфизма, предоставляющего систему координат. По сути, так начался постмодерн, где изоморфизм – это унисон итогов широчайшей модернистской коммуникации, увлеченной индустриализацией. Он одновременно образовал тотальность и принялся толочь ее тонкое равновесие в измерении смыслов. Наступил период избытка деталей и нюансов, осмысленного методами эклектики, синкретизма и коллажа, исполненного событий, истины которых уязвимы за пределами рукотворного аполлонийского мира, потому что эти истины событийны и относятся к становящемуся порядку культуры. Массовое общество, буржуа, мещанство, человек толпы породили качественно иное пространство смыслов и значений, прервав зацикленность на адаптации к естественному окружению и на его продолжении.
Повернув вспять глобальный зрачок, созерцавший сбывающуюся деятельность, пронизанную идеей прогресса, общество взялось пристальнее изучать себя, начав активнее осваивать плоскость по ту сторону телесного естества – естество умозрительное, способное вести за пределы Природы и человеческого. Подъем происходил в философии языка, появлялись новые модели философской антропологии, множились гуманитарные дисциплины, в том числе на стыке областей.
Рецептивная поступь на этой стезе провела общество и через военный опыт. Вместо устаревших стен и фортификаций, локально концентрировавших меры по обороне, осмысление конфликтов реконфигурировало город вообще. Война бесспорно враждебна городу, и любое его покорение сопряжено с ущербом. Тем не менее городское планирование в новой эпохе стало предполагать актуализацию модуса военного состояния, подготавливая территорию к контролируемому разрушению. Стратегия такого планирования, в сущности, противостоит распаду, реализуя в плане достижение абстрактной точки экстремума, от которой последует реконструкция. Партизанские войны, затяжные противостояния на улицах, смена доктрин – с доктрины наибольшего урона, влекущего аннигиляцию города, на доктрину поражения ключевых объектов, – все это стало частью обновления, предупреждающего чуждые городскому предназначению кондиции и смыслы.
Мир вступил в период постмодерна как в замкнутую экосистему, где мимезис задается увеличивающейся таксономией и отражением самого себя, в акте чего постепенно присваивается лежащее за пределами. Стена, скамейка, фонарный столб – все они как бы наблюдают друг друга, по задумке сосуществуя и возникая с учетом уже присутствующего. За любым объектом повседневности сокрыта политическая, социологическая или иная структура, нити которой простираются сквозь весь ансамбль строений и предметов, внесенных в город. Динамика неживой жизни постоянно актуализируется и дезинтегрируется как срастающееся целое благодаря процессу использования разных сред, необходимость в которых может отпасть. Идея прогресса поддерживает динамику умножения того, что неживо. И в первую очередь – потенциально заселенной площади, так как она поддерживает постоянно присутствующее общество. Чем больше места, тем больше людей и новых связей, насыщаемых, идущих к апофеозу, а после истончаемых, чтобы уступить место новым. Мануфактуры становятся лофтами и креативными пространствами, сменяются владельцы и арендаторы торговых центров и нижних этажей жилых домов, открываются, переезжают и закрываются корпорации и компании помельче.
В контексте одного дня и чуть более продолжительного интервала времени, а в особенности – на примере личного обладания недвижимостью и личных привычек – нам присуще сопрягать нейтральность пространства с осевшими в нем персональными чертами. Растягивая отрезок месяцев, лет, декад, вдумчивее озираясь по сторонам, что раздвигают горизонт среды, мы, вероятно, отметим иную логику: городу свойственно нейтрализовывать чрезмерно личные аспекты пространства. Условно мы способны различать квартиры изнутри, хотя в обстоятельствах современного импульса перехода от образа к типологии удастся выделить типичные атрибуты квартир разных слоев населения. Но еще менее различны эти личные уголки городского Умвельта снаружи, словно они заслонены от другой реальности. Унифицирующие принципы потенциально ставят человека перед самим собой, оставляя наедине как на распутье или в положении автономной точки бифуркации, что развернется событием конституирования себя и закрепления на ландшафте города. Избирательности и выбору вообще потворствует капитализм, расширяющий арсенал подходов к обозначению личного региона города. Однако множество способов для того, чтобы сообщать собственные поиски уникальной среде, не мешает городу оставаться на стороне сил и ресурсов, преимущественно общественных, которые в принципе обеспечивают сосуществование и масштабное функционирование, гомогенизируя складывающийся мир.
На рубеже модерна и постмодерна развивалось немало художественных течений, заявлявших о стремлении к обновлению оптики для восприятия человека и человеческого мира. Почти везде можно обнаружить незаметно или эксплицитно постулируемое методологическое правило – анонимность. Анонимность, что резонирует с идеями поиска новых выразительных средств, фундирующих мир и человеческое бытие. Анонимность, что позволяет индивиду по-новому быть сверх себя, а искусству – быть искусством всего одновременно. Знаменитый «Черный квадрат» Малевича – пример имперсонализма, произрастающего в темноте любой возможности, взятой в скобки «белым» окружающим и предметным миром, где авторское происхождение совмещено с абсолютной доступностью изображения каждому. Всеобщее равенство и мечта об унификации обретаются в неравенстве, соединяющем неповторимость и многочисленность трактовок. Само непонимание перед лицом неопределенности манифестирует идею множественности, суверенности каждого, одновременно переводя ожидание константы искусства в плоскость совместного творческого процесса, базирующегося на комментариях, трактатах, диалоге. И все же анонимность здесь является подавляющим модусом, сопутствующим любым рецепциям, что переходят к схоластически длинным диспутам. В социальном разрезе анонимность обнаруживается в диалектике единичного и всеобщего на ниве статистики. Человек остается человеком, обитающим и меняющимся в городе, однако легко может быть представлен в виде справочной информации, в строчке как придаток к статистическому индексу. Неопределенные и требующие коммуникации контуры личности сводятся к именам, статусу, иным емким параметрам, выносимым в правовое или другое институционально оформленное коммуникативное измерение.
Таким образом, переменчивость города, лиминальность его фрагментов, интонирующих личные решения в ритме рутинного быта, вводят вариативность сценариев существования, построенных на множественности контактов и точек соприкосновения. При этом тональность действующих элементов и приводящих их в движение механизмов дает появиться лейтмотиву одиночества посреди Природы для человека. Это почти стандартная позиция озадаченности перед лицом Большего, что обыкновенно подается в виде вопроса о смысле жизни, но в обновленном контексте дополняется уймой ролей, иерархически соотносящихся между собой и транспарантных при отсутствии материальных атрибутов, связующих роль со средой. Иными словами, остается проблема выбора, с ним – проблема узнавания Другого, так как одно дело – пребывать в конкретных обстоятельствах, выступающих внешним форм-фактором для индивидуальности (скажем, в униформе, соответствующей локации), а другое дело – помнить о широкой вариативности ролей, наблюдая людей в публичных зонах, где они предстают в неопределенном амплуа. Традиционным обществам свойственна унифицированная модель для декодирования внешнего вида, манер, речи, что помогает достичь ясного представления о ряде характеристик воспринимаемого человека и легко отличить чужака от своего, а в кругу своих – дислоцировать себя. В новейшем обществе априорных черт значительно меньше, а гибкость репрезентативных стратегий разрешает быть хамелеоном, по-разному обозначающим себя и свое присутствие в разных реальностях. Рост города приводит к дифференциации городского пространства. Это следствие и интенсивного потребления во всех сферах, денежного и товарного обращения, а также – стабильно проводимой реконструкции социальных реальностей, адаптирующихся под инновации и подтягивающих за собой личности, которым открываются новые культурные горизонты.
Одиночество посреди естественной Природы – это одиночество вне общества перед лицом породившей действительности. Одиночество в городе – одиночество перед лицом Другого, в акте сопоставления с которым через референтные группы, типологизацию, etc. конструируется личность. Личина горожанина предоставляет способ многомерного существования и доступности Другим. Эта идентичность – гарант коммуникации и связи даже при закрытом образе жизни, но наиболее структурированными и постоянными каналами кодов, атрибутируемых личности, становятся институциональные магистрали поставки информации в плоскости значения для города или государства. Прочие же течения знаков и смыслов, кодифицирующих персону, вполне могут дезориентировать в рамках межличностного взаимодействия. Одиночество естественной Природы дислоцирует субъекта в бытии в целом, новое городское одиночество – внутренняя атопическая локация, заданная локусом мышления и восприятия.
Анонимность как транспонированное во взгляд Другого одиночество субъекта – иное повседневности, обещающей преобладание привычного. Повседневности присуще подталкивать человека рассматривать ее в качестве объекта, где данность – данность в обладании. То есть как «нашу повседневность», камертон нашего ритма жизни. Но она «ничья» и все же – чья-то.