Наша новая повседневность, на мой взгляд, обязана появлением развитию городов, где человек вместо возделывания пашней сеет зерна идей, побеги которых вырастают в обличьях инженерных и строительных достижений. Мы обставляем жилища в духе времени, даже при обращении к антиквариату оглядываясь на модные веяния, подсвечивающие былое. Ориентируясь в течениях распространенных способов художественно обустраивать свое жилище, мы прокладываем дорогу между расхожими в современном нам обществе вещами и нуждами, привнося разнообразие диковинками и уплотняя среду технологиями ради комфорта и благоденствия. В городе все стремится к материальной форме, продолжающей его автопоэтический мотив. В нем, как кажется, достаточно быть человеком: быть сверх себя, размыкаясь и пребывая там.

На современной карте мира раскинуто великое множество мест, где осел человек. Драматургия современных поселений сложилась не сразу, хотя и в наши дни на карте можно найти поистине древние города вроде Дамаска, Аргоса или Луксора, чей возраст – не только пыль известняка и крошащейся глины, но и мышление, задаваемое жизненным пространством. Их устройство зачастую уникально и соответствует региональной культуре, хотя вследствие возвышения практической направленности в деятельности людей, ввиду расширения сети торговых отношений, культурного обмена доля отличительных атрибутов городов обособилась в реальности, собирающейся из исторических памятников и воспоминаний. То есть вне утилитарного поля смысла, без реализации исходной функции, заложенной при создании. Современность тяготеет к самобытной архитектонике, и весомое положение здесь отведено моделям городов, восходящих к европейской логике градообразования; как минимум вследствие колониального прошлого многих стран, как максимум – из-за глобализации, пытающейся произвести единую современность, где хотя бы крупнейшие населенные пункты стран сближаются в логике всеобщей модернизации, располагая наиболее динамичными и насыщенными формами общественных отношений.

На переднем плане до момента погружения в быт каждого отдельного города будут обнаруживаться знакомые паттерны взаимодействия и визуального языка, обращенного к туристам, бизнесменам или отстраненным обозревателям карт. Каждый найдет искомое, опираясь на визуальное, обрамленное в вывески и фасады зданий, – все то, что свидетельствует о современности в ключевых для нее параметрах явленности. Стандартный язык требователен, слова организуют тонкие, порой эфемерные смыслы, недоступные для воспроизведения иными медиумами. Кроме того, язык взыскателен и к нашим когнитивным способностям; естественной склонности усваивать грамматику не хватит для стремительного освоения любого языка, имеющего целый эшелон формальностей, которые следует запомнить. Другое дело – то, что достаточно услышать или увидеть, более того, то, что подобно родному языку преследует нас, постоянно подталкивая подмечать его присутствие, постепенно усваивая значение и не обязуя разбираться в сложностях синтаксиса или морфологии. Звук сирены или сигнал, предвещающий закрытие дверей в метрополитене, красный кирпич знака «стоп» или зебра пешеходного перехода. Приведенные индикаторы действий и возможностей сегодня распространены куда шире специфических локаций, носящих периферийный характер, и привязаны к широко используемым практикам, отсылающим к свойствам современности. Эти свойства: открытость и распростертость вовне. История, разветвленная на разные дисциплины, знает о сходствах в организации человеческих взаимоотношений и в формах поведения. Языки, письменность, религии, языческие обычаи, мистические практики, монеты, даже печати – пожалуй, почти во всем есть точки соприкосновения и общие вехи. А влияние упомянутой глобализации, форсируемой торговыми отношениями и культурным обменом, продолжается вне зависимости от изоляционистских наклонностей, проникая даже в замкнутые автократии. Имея в виду вышесказанное, не будем отказываться от европоцентристского взгляда на вехи в истории городов. В нем все равно просматриваются контуры всеобщей действительности.

Античный мир дал первую массовую культуру (эллинистическую), вместе с ней – первые крупные, густонаселенные европейские города, имена которых до сих пор выступают мифологемами, пополняющими запас несомых смыслов. Вряд ли древние греки задумывались о площади города с учетом окрестной агломерации, которая по прошествии веков обзавелась собственными числовыми показателями, установленными урбанистическими дисциплинами. Греческие полисы были густо рассеяны по берегам Средиземного моря и представляли собой самостоятельные гражданские общины, города-государства. Афины заметно выделялись среди них, будучи мощным культурным и политическим центром. Со временем на сцене громко заявил о себе другой город – Рим, оказавшийся в центре внимания на многие века и унаследовавший многие из черт эллинских полисов. Инженерные, градостроительные и прочие культурные достижения эллинов были прилежно усвоены римлянами, заложившими фундамент огромной государственной машины. Римское царство, римская республика, а позже – империя – обладали единством, чего не было у полисов, и олицетворяли прежде всего цельное государство, что отражалось в урбанистической политике. Римская цивилизация активно насаждала принципы выстраивания общественных отношений при покорении новых земель и присоединении территорий. Для распространения некоторых технологий не требовались военные действия, было достаточно эффективности, с которой работал государственный аппарат, налаживая быт новоиспеченных жителей и по вертикали власти спуская условия, резонировавшие с желанием благ.

Рим – точка отсчета в биографии экспансии, не ограниченной простым завоеванием, эталон в организации гражданского общества, принципы которого сообщались всем поселениям-эпигонам. О нем легко говорить как о явлении глобального порядка, начале координат, раскинутых и распространявшихся по плоскости Ойкумены вплоть до рубежей «hic sunt leones» («здесь обитают львы»). В противовес Риму многие из прочих крупных городов древности удерживали положение оазиса посреди пустых от человеческого присутствия земель и не столь яро или вовсе не насаждали свой морфологический диктат. Афины, столица Римской империи, а вместе с ними и многочисленные меньшие подобия сильно отличались от средневековых городов с почти обязательным акцентом на оборонительные сооружения. Тогда стены не являлись непременным атрибутом населенного пункта, окаймляющим городские земли и отсекающим их от внешнего мира. Кроме того, пусть нам известно о римских трущобах, но в целом Рим и многие современные его древнему периоду города стремились к отсутствию скученности, упорствуя в развитии публичных пространств, где протекали политическая и культурная жизнь общества. Предназначение города состояло в реализации внутренних отношений, открытых притоку внешнего, в наличии места для общения, торговли, гражданских мероприятий и проведения празднеств. Интенция к удержанию соединенности всего со всем присутствовала и в устройстве заметной части жилищ – в концепции атриума, ведущего во все прочие помещения. Примечательно, что биографии городов часто соединялись с памятью об их выдающихся жителях. Многих из философов и писателей Эллады мы помним по полисам, откуда они произошли, видя специфическую связь между культурным наследием региона и конкретными персонами.

Другая значимая для античных граждан сфера общественной жизни – религия. Античный храм воспринимался как жилище бога, потому обряды и религиозные действа разворачивались перед храмом или на близлежащих площадях; подобных действий проводилось достаточно много, чтобы видеть в них один из аспектов тогдашней повседневности. Приведенные черты античных городов в совокупности задавали темп жизни.

С появлением христианства и аккумуляцией новым мироощущением ощутимой политической силы, ростом его социального значения ситуация начала меняться. Ранее захоронения в черте города были привилегией, редкостью была и организация мест для погребения. Расположенные за городской чертой кладбища снабжались базиликами и часовнями, все чаще там появлялись простые жители и представители духовенства, так как христианство ориентирует субъекта на потустороннюю, загробную жизнь, подводящую итоги существования на Земле. Захоронение переходило под ответственность Церкви, и для этих нужд, как правило, все чаще использовались разраставшиеся церковные дворы. Прежде периферийный регион становился точкой притяжения Церкви, смыкая его со всей религиозной жизнью, отчего центр жизни общества постепенно смещался и делал вещественное присутствие Церкви доминантой в устройстве города, новой точкой отсчета в ритме городских событий. Метаморфозы городской среды и концепции города в частности приобретали фундамент в философских размышлениях, к примеру, в сочинении Августина «О граде Божьем», где город предстает местом соприкосновения града Небесного и Земного. Результатом совпадения было объяснение исключительно роли Церкви в регламентации общественных связей и повседневной жизни христиан.

Резкий крен в сторону одной из сфер, вокруг которой сосредоточились материальные и интеллектуальные ресурсы, не мог не привести к проблемам из-за последствий реконфигурации общественного пространства. Многим средневековым городам не понаслышке известно, что такое плотность застройки, проблемы с санитарией и системами водоснабжения, возведение нескольких рядов стен из-за напряженной обстановки, переход подсистем общества под кураторство Церкви. Классический средневековый город в миниатюрах тех веков – это тесное пространство без перспективы на дальность, заполненное людьми. Мирской город, уменьшенная копия Небесного Иерусалима, – это еще и ухудшенное воплощение протообраза, недостатки которого нельзя в полной мере преодолеть здесь, на Земле. К тому же и нужно преодолеть, ведь главное предназначение города в обеспечении единства сообщества и приведении к праведной жизни. Потому перемены принимались, закономерно следуя из реформированного мироощущения, за века обретшего облик априорного для поколений, прибывающих в мир. Церковь оберегала души людей, отвечая за ценности и устремления, направляя к праведной жизни, а сюзерены и стены обеспечивали защищенным пространством в мирской жизни, контролируя быт.

Напрашивается умозаключение, что высокая культура того периода почти целиком обязана существованием именно Церкви, однако это не совсем верно. Сегодня искусство понимается куда шире, имея в распоряжении массу медиумов. Для Средних веков были характерны иерархии высоких и низких искусств. К первым относились те, что вели к занятиям философией (семь свободных искусств), ко вторым – те, что были связаны с физическим, а не интеллектуальным трудом (механические или несвободные искусства). Средневековье в данном вопросе было преемником поздней античности (то есть наследовало преимущественно Риму), когда подчеркивалось различие между интеллектуальной работой и физической, а искусство рассматривалось не в качестве художественного мастерства. Таким образом, все, что мы сегодня с легкостью отнесли бы к дизайну и архитектуре, входило во вторую группу искусств, на протяжении многих столетий служа примером ремесла и труда, положенного на службу Богу и знатным особам. Безусловно, плоды усилий тогдашних мастеров превосходно справлялись с ролью медиума, будоража сердце и ум средневекового человека, помогая ощутить себя в обители Господней или во владениях его вассала. Именно позднее Средневековье – источник большинства устойчивых ассоциаций со средневековьем в целом и образов, которые с подачи интуиции по-настоящему легко отнести к высоким и потрясающим воображение творениям, пронизывающим религиозную жизнь, а с ней – и все существование общества.

Эпоха Возрождения ознаменовала период Высокого Средневековья и кризис старых мировоззренческих установок и вошла в историю волной обновленной рецепции античного прошлого. Наследие Ренессанса – на хрестоматийном слоге это смещение от теоцентризма к антропоцентризму – дало важную предпосылку для предстоящей эпохи Просвещения. Человек, а вместе с ним и общество, начали рассматриваться в качестве подлинных законодателей, творцов, живущих в пространстве искусственных объектов, отдельных от Природы, которую они по праву преемников мира могут преображать. Это выражалось не только в переходе оснований магических практик или религиозных, мистических воззрений в гибридную плоскость, где они приставали к сложившейся научной деятельности вне теологии, но и в воспевании разума, рациональности, связи человека с сообществом, воздействующим на окружающий мир.

Эта пора трансформаций была инспирирована не только духовными коллизиями и укромными философскими размышлениями. В конце XII – начале XIII в. заметный шаг в направлении новой эпохи, провозглашенной эпохой Возрождения (а дальше – Реформации), сделала Церковь. Она стимулировала рост профессиональных сообществ и требовательного к организации производства, так как вывела на пьедестал господствующего стиля трудоемкий и сложный готический стиль, распространившийся сперва во Франции, а после покоривший остальные земли, вытеснив долгое время сопротивлявшиеся архитектурные традиции Священной Римской империи. Стало понятно, что нужны искусные мастера и ремесленники, а также масса сложно обрабатываемых материалов. Работа с ними отличалась кропотливостью, на реализацию многообещающих задумок инженеров с архитекторами уходили многие лета, сближая сообщества профессионалов и поставщиков, оживляя экономику и поднимая градус жизни в крупных поселениях, отчего они становились привлекательными для ищущих лучшей доли. Параллельно шло коммунальное движение, вершилась борьба городов, ратующих за собственные права и самоуправление, за власть. Примерно в XVI в. города стали восприниматься как единое целое, более того, как субъект, их морфология усложнилась, активнее представляя интересы жителей и предлагая перспективы для благоденствия на ниве интенсивной торговли и мануфактурной промышленности. Раскинутая черта населенных пунктов являла не только ансамбль плотно размещенных строений вокруг зримых площадей, ратуш, замков феодалов, соборов, прочих органов городской самоорганизации, но и союз символических пространств, взаимодействующих друг с другом, расширяющих возможности как граждан, так и регионов города: промышленных районов, жилых и торговых кварталов, etc. В процессе обновления городского облика исчезали стены, разворачивались тенденции к смешению и переустройству планировок, возрастающую отчетливость и значительность приобретали роли ремесел, производства и торговли.

Необходимость прежней ограничительной и оборонительной функции стены постепенно слабела. Ранее она территориализировала домен города, в дополнение к защите устанавливая черты стабильности и идентичности. Быть за стеной равно быть вне города, быть в ее пределах – значит осознавать присутствие в границах обособленной символической плоскости. Указанная экспансия в итоге преодолела искусственный барьер самотождественности, создавая более сложный принцип гетерогенности, позволявший городу метонимично сохранять в себе самом роль стены, воплощая ее в последовательностях других построек, включая дороги, что окаймляют рубежи этого пространства. Таким образом, пространство раскрепощалось, затрагивая и организацию социальной, профессиональной иерархии. Постепенно в Ренессансе зрело представление об утопическом устройстве и об обществах равных. Наличие искусственных перегородок, допускавших сегментацию пространств, не служило жесткой стратификацией населения в сравнении с предшествующими временами. Порог вхождения на начальные позиции подмастерий, да и просто на роль человека на подхвате был достаточно низок, чтобы снабдить людей правом выбора своей деятельности. Потенциал социальной мобильности накладывался на тенденции по размытию прежних локальных сообществ, организованных по принципу принадлежности к племени, маленькому этносу или деревне, и смена скорее намечала фактор несвободы и ограничения априорным и потому статичным укладом.

Все это уводило прочь из Средневековья и двигало к переменам, давшим почву для закрепления черт, что выкристаллизовывались в мироощущении жителей за период Просвещения и суммируются в концепции модерна. Традиционно к ним относят расширение профессиональных и творческих возможностей субъекта, размытие классовых и социальных границ, рост социальной мобильности, доступность большего числа благ, немыслимых без участия еще большего множества людей и промышленных мощностей. Модерн ведет свою нить сквозь ткани неоднородных сфер человеческой культуры, сквозь зоны городской карты, соединяя их, выступая сцепляющей силой, одновременно разрушая прежнее окружение и приводя разрозненные элементы к новой конституции, к новой системе, где возникает коллективная идентификация и множество. В сущности, города начали воплощать идею консенсуса, снабжая пространством для конфликта и согласования, социального напряжения, представленного в логике плотности взаимоотношений: в дихотомии приватного и публичного за фасадом материально тесной застройки и хитросплетений улиц. Побуждая людей превосходить следствия прежней формы города как лабиринта улочек и переулков, окруженного стенами. Городские агломерации вовлекали в собственный нарратив также старые постройки с памятниками минувшей поры, ассимилируя стремление к Ничто проектной, искусственной сущности, в действительности являющейся акциденцией, обуздывающей материю.

Аккумуляция торговых и политических связей, накопление уникального капитала из знаний и культуры, метафорично представляемые как открытость вовне, позволили городам к XX в. стать точками притяжения всех сфер жизни общества. Изжившее себя равновесие смыслов, артикулированных в городском Умвельте и подчеркивавших доминанту религии, нарушилось, и акцент сместился в сторону политики и экономики, прокладывавших дорогу новым способам контакта с внешним миром. Очень важно учитывать такую тривиальную деталь, как рост населения. Именно увеличение популяции людей дало толчок к формированию новой социокультурной картины, увеличивая объем массы, стоящей за процентами как формой статистической дифференциации населения в контексте всех дискурсов. На мой взгляд, пресловутая идея экономического роста, постулирующая осязаемость развития в возрастании производства и потребления, встречает синонимично простое выражение в новой политической доктрине, лежащей в основании авторитаризма и синонимичных режимов, ориентированных на преумножение сторонников. Детище XX века, тоталитаризм, секулярный эквивалент абсолютной монархии, полностью покоится по внешним признакам на идее многочисленности приверженцев и всеобщей поддержке, благодаря которым он становится не лицом множества, а умом, синекдохой для всего государства. Политическая жизнь вбирает в себя всех как минимум на уровне манифестации, более не располагая громадной группой трудящихся в виде сравнительно инертного фундамента общества. В конце концов, именно люди – носители типажей, и многочисленность – необходимая предпосылка для раскрытия типажа человека толпы или массового общества, чье содержание вплетено в концепцию множества.

Количественное изменение повлекло и качественное, форсируя ценностные сдвиги. Речь не об упадке старины. Хотя данное изменение и приобрело ярлык «кризиса культуры», но, прежде всего, речь о возникновении избытка, обостренного многообразия с присущим ему потенциалом, реализация которого обостряет чувство нехватки и ресентимента по причастности многовековым движущимся силам культуры и политики, а вместе с ними – речь о новой реальности, где стал жить человек и которую ему предстояло осмыслить.

Новизна в образе жизни затронула и присутствие искусства. Тенденция к размыканию прежних статичных констелляций смыслов развилась в наделении художественной ценностью широкого круга практик. Искусство тоже начало раскрепощаться, выходя за пределы изолированных пространств и срываясь с недосягаемых высот элитарного образа жизни. Прерафаэлиты, «Искусства и ремесла», импрессионисты, постимпрессионисты, Венские мастерские, арнуво и югендштиль, Немецкий Веркбунд, декадентство – все течения, составляющие истоки и ядро модернизма в искусстве, продолжали сюжетную линию о человеке, рефлексирующем и испытывающем потребность в массовом производстве красивых и утилитарных предметов. О доступности как об обладании говорить пока еще рано, однако возрастали распространенность и видимость нетипичных предметов, заполняющих вполне обыденные плоскости общественной жизни. Заодно развивалась история о человеке коммуницирующем, узнающем о существовании длинной вереницы различных сообществ и групп людей, за каждым из которых могла стоять специфическая символическая реальность. Доступный для опыта социальный мир растягивался, отодвигая вдаль линию горизонта с неясными, обрисованными в толках землями позади него, и подсекая выступы порогов вхождения. Задавался ли ранее обычный человек вопросами о том, как живут аристократы, как устроены тайные общества или в чем заключается суть коперниканского переворота Канта? Для ответов было недостаточно стать дворянином, поверить в мистику или научиться читать: требовалось стать вхожим в круг знати, обзавестись связями и научиться понимать философские идеи. Требования для проникновения в изолированные измерения смыслов были высокими и зачастую сопрягались или с исходным набором признаков, обеспечивавших соответствие, или с долгим маршрутом, нацеленным на планомерное изменение себя и наносимым на карту биографии. Модернизация изменила баланс условий, проводя экспликацию и ревизию накопленных идей, служивших топливом для активных и многовекторных действий. Вследствие чего нивелировались сложности и сама процедура приобщения к ареалам смыслов, выглядевших вершинами шпилей, расставленных на равнинах тривиальной действительности. Культура модерна позволила одному человеку стать вхожим в уйму сообществ для собственной идентификации.

Стало значительно проще окружать себя желанным и разнородным, обставлять свой мир, постулируя волнующие смыслы и отношения в рамках связей с предметами, отсылающими к фронтирам труднодоступных пластов социального опыта. За чертой XIX века ситуация продолжила набирать обороты. Все увеличивающийся приток людей в общественную жизнь сочетался с усвоением ими метода контакта с идеями: повышалась грамотность, появлялись новые институции, ответственные за регулирование трансляции идей и ориентированные на самые широкие массы, формировались новые рынки и сообщества. Репродукции, фотографии, многоликая литература, кино, etc. – все поставляет опыт, номинально превосходящий опыт субъекта, и делает результат, выражаемый в представлении или обладании, куда ближе. Что-то серийно заменяет уникальное, снимая сложность охоты за неповторимым либо на поприще торговли, либо на стезе самостоятельного творчества; что-то предлагает подготовленный угол обзора, сообщая опыт, который лично может никогда не выйти пережить. Таким образом, подхлестнутое производственными мощностями культурное потребление породило запрос на насыщенный смыслами мир, где можно обозначить себя для Других, на реальности, доступные здесь и сейчас с универсальным порогом вхождения – платой за него.

Часть из приведенных выше интеллектуальных движений и объединений художников – результат стремительного культурного обмена, оказавшегося на волне экспериментаторского задора XIX в. Задор воплотился в синтезе разнородных дисциплин и в применении гибридных, натурфилософских методологий. Европейское искусство начало путь на авансцену мирового. Многие художники отправлялись за границу для учебы, странствовали и взирали не только на высокое в культуре, но и на обычное с низменным. Для нас наиболее любопытным является становление дизайна, появление мастеров и живописцев, архитекторов и урбанистов, посвятивших себя созданию предметов интерьера, плакатов и рекламных вывесок, жилых домов и целых районов. Техногенная природа, воспеваемая обществом, позволила переоценить зависимые от инженерного дела и техники виды деятельности, реабилитируя их перед ликом «чистого искусства». Раскрытие прагматической сущности архитектуры приобретает ведущую тональность, неся художественную ценность и демонстрируя инженерную эстетику: идеи конструктивизма, функционализма и прочих смежных стилей.

Помимо проникновения искусства внутрь города, в его каркас, сами города проникли в искусство. Город – это, безусловно, участок местности, что не препятствует изъятию в качестве топоса, места уже вне карты или безымянной локации, вырезанной при помощи языка. Все чаще город с сопутствующей символикой брался авторами в качестве места действия, иногда воплощая подобие «художественного героя».

Это понятная среда, наделенная как геометрическими, так и смысловыми, текстуальными свойствами, автономным нарративом, что подчеркивается множеством мыслителей. Город артикулирует постоянную динамику, вытесняющую покой и стабильность, создает лейтмотив движения из-за неуемности жизни, которой он предоставляет простор в интертекстуальной среде, готовой впитать новое. Описание города не ограничено дескрипцией облика, авторы воссоздают удаленные уголки мира или знакомые окрестности, прибегая к передаче смысловой архитектоники, откалиброванной узнаваемыми внешними атрибутами. Несмотря на содержательную идентичность, есть разные по функциям и характеру возникновения города. Города привязываются к точке отсчета, стягивающей людей: ей может служить военный гарнизон, предприятие, порт. Однако со временем значение предпосылок такого рода для возникновения сообщества утрачивается; степень влияния, оказываемая на жителей со стороны конкретного единичного организационного принципа, снижается, и остается ключевой параметр – густонаселенность. Эффект, родственный эффекту Матфея[8] и в намечающемся сходстве указывающий на второй значимый аспект – экономическое благополучие. Численность населения и сконцентрированные богатства, на мой взгляд, неизменно прорисовываются в сюжетах как фон и одновременно как базовые принципы, приносящие с собой коррелирующие смыслы. При помощи языковых средств авторам удается передать специфику локаций, подчеркнув суть города-призрака, провинциальной окраины, инновационного или стагнирующего мегаполиса.

Параллельно художественным новациям в области выразительных подходов, помогающих воссоздать атмосферу места, складывался новый архетипичный образ города. В первую очередь, города предстоящего, города будущего, к которому вели перемены, разогнанные стремительностью научных открытий, резонировавших с повседневностью. Образ, навеянный синтезом предвкушаемых достижений и авангардистских умонастроений, подталкивал перекраивать быт здесь и сейчас, возводя до недавних пор немыслимое. Не в силу табуированности, а по причине исключительности, обязанной прогрессу, словно магнит уплотнявшему вокруг мест своего воплощения разобщенные детали человеческого.

Избыток гетерогенного, рассеянного на рельефе локальных сообществ, требовал гомогенизации, транспонирования на унифицированный лад. Именно визуальное позволило реализовывать потенциал множества коммуникативных кодов и стратегий, сосредоточенных в архитектуре и картографии, поддерживаемых тенденциями в экономике и политике, благодаря которым складывалось массовое общество, откликавшееся на возникшие в себе импульсы (постоянная рефлексия в реальности симулякров, умножающих желания).

Искусство увеличило способы явленности умозрительного и прежних привычных материальных объектов, становясь дополнением к наличному бытию или самостоятельным, отдельным предметам, размещавшимся в действительности, накрепко осев в обиходе простых людей, перемещавшихся по публичным пространствам. Произведения искусства начали составлять действительность, не только отвлеченно повествуя о ней, но и исчерпывая действительность как возможность бытия и потенциально иное выражение отношений между человеком, его присутствием и миром, где динамика – следствие воли человека и случайностей природы. Жизненный мир пересобирался, реконструировался, насыщаясь логотипами, вывесками, графикой и красками, позади которых стоял узнаваемый смысл (например, опасный красный и разрешающий зеленый). Такая действительность приобрела черты замкнутого пространства, где царит постоянная игра, занятая перестановкой, эклектикой и смешением. На мой взгляд, высокая степень влияния форм искусства как медиумов на калибровку наблюдаемости, осязаемости внутренних течений города обеспечила развитие идеи и образа города. Если ранее Природа служила источником случайностей и избытка возможностей, для которых конструировались культурные и технические противовесы, удерживавшие человека в мире, то концентрация усилий на придании образу города плоти поставила задачей адаптацию к стихии социального.

Искусство, в первую очередь осязаемое и визуальное, дало подспорье для символической организации новой среды и для регуляции течений смыслов, значимых исключительно в измерении человеческого. В широком смысле искусство проникло и в науку. Иллюстрирование гипотез, инфографика, эксперименты с визуализацией статистики и данных – это процесс поиска в том числе визуального языка, порой оригинального и соответствующего конкретной области исследований или кругу ученых. Искусство высказывания, мышления, письма и изложения мыслей – любой текст даже при рассмотрении эмпирических фактов несет в себе релятивистское и пластичное зерно абстракции, как минимум на расстоянии произведения описывая нечто отсутствующее и реконструируемое в дополнительном действии. Вдобавок науки коснулся эффект обновленной эстетики, где развернулась переоценка содержания эстетического наслаждения, обзаведшегося потенциалом для любования аспектами письма, текста, формул, вычислений. Так складывался огромный мир, что надлежало представлять и что поощрял рассказ о самом себе, созерцание себя как образа.

Модерн сменился постмодернизмом – эпохой утвердившегося господства иного сверхчувственного и визуального, репрезентирующего его. Сдвиг, не умещающийся в один шаг и не поддающийся узкому обозначению в календаре, шел под аккомпанемент ламентаций о надвигающейся беде. Самому человечеству было трудно в удовлетворительной степени осмыслить начатое предприятие.

Масштабное событие выглядело будто напоминание о вавилонском столпотворении, о моменте рокового избытка и изобилия языков, где лингвистическая герметичность разрешается выходом в плоскость иной речи, восстанавливающей миропорядок. Стихийность природы, разобщающей людей на карте Земли через метафору акта различения народов по божественной воле, отступила в сторону перед вызовом культурного разнообразия, которое столкнулось с быстро возводимым оберегом от непреодолимого разобщения. С насыпью, края которой пытаются не уйти под воду.

Если задуматься или обратиться к исследованиям первобытных культур, то визуальное предстанет на авансцене способов коммуникации. В целом, оно первично в нашем опыте контакта с Другими. Жесты, мимика, цвета – компоненты визуального опыта. Они лежат в плоскости, по моему мнению, ставшей параллельной языкам, которые наделены большим интеллектуальным порогом для эффективного применения. Сам факт перекодировки визуального или аудиального в текст, то есть формирование письменности, содержит итог громадного шага. Визуальное достаточно пластично, чтобы имитировать действительность и отличаться от нее. Оно взывает к эмпатии и интуиции, ярлыками и их повторами направляя мысли по артериям перекликающихся символов в городе, для которого горожанин – актуализатор содержания новой Природы в действительности. Картография постмодернистского города в результате не сводится к карте как транспонированию материальных объектов на бумагу. Она формируется также в воображении, определяя динамику согласующихся потребностей индивида, его актуальной реальности и актуальной реальности города, выраженной в событиях. Отчасти при помощи визуального происходит не столько продолжение логики зонирования урбанистической среды, сколько преумножение транзитивных локаций, делающих опыт городской жизни последовательностью лиминальных пространств, подчеркивающих многократную смену коммуникативных и социальных планов. То есть равновесие названного избытка укрепляется идеей сопространственности, предлагающей постоянное присутствие альтернатив.