Чтобы время закончилось, кажется, достаточно, чтобы закончились слова. Останется возвращаться к сказанному, написанному, недоговоренному. Тонкая линия слов тянется вдоль листа бумаги, опаленного солнцем и выгоревшего кружевами сепии. Где-то по воле писца или чернил ей предстоит оборваться, завершившись и стянув сцепленные ряды выведенных букв или иных символов, подразумевающих речь.

Машина выдает символы на протяжении всего существования. Почти как человеческая личность, обрамленная культурой, плодит интуиции, находящие приют в мыслях. Водоразделом, пролегающим между двумя инстанциями высказываний, мне видится способность к молчанию. Или сознательной прекарности, а на ее фоне – спорадичности порождения мысли. Человек может предать течение мысли тишине, погрузив его или в покой, или в повседневность, для которой достаточно ритмичного следования усвоенным правилам. Стоит машине, собирательному образу Атланта, на чьих плечах лежит тяжесть невесомых облаков цифровых воспоминаний, замолчать – она остановится насовсем. Такой, какой была и какой будет до нового запуска извне. Человек же, забавным образом, сам покоится где-то между «извне», что есть в нем самом и трепещет в легком покрове интуиций, чувств, ощущений, собирающихся в умозрительном, и «извне», что лежит перед глазами и даже дальше них. Забавным оттого, что есть в этом внутреннем импульсе нечто трагическое, обращенное к гамартии, к вине перед миром за недосказанность или к чувству персональной неполноты. Все-таки речь, орудующая языком, тоже пишет, как пишет художник, воображая мир, каким он мог быть здесь и сейчас.

Кажется, мир закончится с последним символом, чье происхождение не потревожил шепот интуиции, побуждающей прервать молчание. С символом, что закрывается в мире, вместо того, чтобы открывать.