Перевес человеческого не происходит спонтанно, в момент «вдруг». Он осуществляется в течение времени. Названное действие, имеющее актора, заключается в возложении ответственности за генерацию, поддержание и воплощение смыслов на технику. Я пишу не только о финальной стадии, принадлежащей воображаемому нами будущему, но и молниеносно углубляющемся в ткань реальности «Сейчас» современности. Тонкая линия индивидуальности, направляющей перо или набирающей текст на печатной машинке, теперь отсылает к ареалам смыслов, предполагающих технику и виртуальное в качестве формы своего существования. Индивидуальность этого рода определяется зависимостью от функций, к которым она приспособлена и множественность которых допускает множественность индивидуальностей как конструкторских проектов. Совсем близко находится и идентичность, помогающая соотносить себя с сообществом и обозначаться в его пределах. То есть также полагая в границах, решительно проведенных в сложных технических связях, служащих предпосылками для существования идеи многих сообществ и их воплощений. Ведь быть кем-то означает быть как-то, что подталкивает прописать и практики, описывающие деятельное, активное присутствие. Соответственно, сама индивидуальность как меньшее помещается в большие сферы, обуславливающие ее присутствие в них.
Но может ли сдвиг в повелительном наклонении, затаившемся в оппозиции человека к технике, породить дух машины? Я предполагаю, что да. И отдаю отчет, что вольная ономастика часто угрожает неустойчивым положением при оперировании новым ярлыком из-за колебаний под гнетом строгости словоупотребления, которое оставит единственный путь к отступлению – в края метафор и художественности. Тем не менее кроме художественной выразительности я нахожу в звучании словосочетания «дух машины» совсем не блеклый и не теряющийся позади фигурной мелодичности смысл, отсылающий к устройству образа.
В сущности, техника приводит нас к домену рассудка. Она способна декомпозировать, выделять наличное, оперировать понятиями и исполнять заданные ей функции, придерживаясь рамок этих самых функций. Выходит очерк ее сути, который расширится, стоит нам посмотреть поверх техники, на связи, преодолевающие рубеж оболочки этого явления. У нее нет как такового лица: техника – перекресток решенных задач, вверенных полномочий, исходящих или от конкретной персоны, или от сообщества. Без них до момента запуска она безмолвна: технике присуща потребность в пересечении названных параметров, которые не только создадут ее под особое событие (серийное само по себе или с помощью новшества делаемое таким), но включат. В конкретном единичном проявлении техника или техническое устройство, безусловно, ограничено областью применения. Еще – потребностями пользователя. Оба способа замкнуть объект на себе рассыпаются при инкрустации общественной среды обсуждаемым предметом, так как техника неумолимо проявляет новые связи. Словно невидимые законы, обнаруженные естественно-научным путем, синтезируются с невидимыми законами гуманитарными, описывающими регионы людских идей и ценностей, бессмысленных для Природы.
Техника легко переходит ко множественности. Абстрактное преодоление ее оболочки, окольцовывающей вещь-саму-по-себе, совпадает с зачастую сознательно заложенной или потенциально доступной открытостью к новым связям, обретаемым как посредством прямого присоединения, так и при помощи модификаций. Конкретное техническое устройство быстро подключается к ассамбляжам технических сетей, порой приобретая новые свойства, а не только реализуя сознательно предписанные ей. Другими словами, подключается к многомерным, затрагивающим материальную плоскость конструкциям, воздействующим на материю, на идеальное и на виртуальное. От света фонаря, подхватывающего распространяемые в медиа нарративы о безопасности и способного определить маршрут человека или вторгающегося в ритмы сна и бодрствования, до уровня сигнала связи на смартфоне, который способен остановить идущего, перекроив картографию движения.
Оторвав наш взгляд от малозаметных для глаза или невидимых им соединений физического/идеального характера, мы заметим человека. Человека, пользующегося, руководствуясь функциональностью техники. Человека, ведомого желанием, что будет исполнено. Ассамбляжи технических сетей ведут в том числе к узлам желаний, ко множественности их комбинаций, перемножающихся при совпадении и производящих новые желания.
Даже при отдельном рассмотрении, в отрыве от эмерджентности ассамбляжа, к идее техники вообще или к техническому изделию пользователя подводит акцент на ее уникальной ценности, чья исключительность – следствие маркетинга в конкуренции за внимание потребителя и желания, исполняемого ей. Для киберпанка нет отдельных, замкнутых в информационном или сетевом вакууме устройств: все они интегрированы в жанровый миропорядок, подводящий сами мысли человека к предмету, сулящему пользу. Скорость установления этих связей молниеносна, им потворствуют расхожие культурные коды и смыслы, ткущие коридоры для существования в городе. Даже раскапываемые древние технологии появляются как инновации. Потому что характер инноваций в киберпанке не ограничен кардинальным сдвигом возможностей в оптике классического прогресса, ему достаточно приносить разнообразие. Одновременно с конкретной предзаданностью, вписанной в устройство техники и намечающей ее функцию, есть элемент случайности. Он предстает в связях, спонтанно возникающих из сплетения прочих технических инноваций, уже их функциональности и запросов пользователя. Из-за этого древностям хватит адаптации под актуальную для истории современность, чему радушно способствует ассамбляж технических сетей, предлагающий почву под ногами в виде модификаций и переходников для соединений.
При всей противоречивости техника схожа с человеком и в том, что ей необходимо быть «живой», активной и деятельной. Оживление техники и ее жизнь – это жизнь «Сейчас», с учетом актуального. Вне настоящего, где она причастна авангарду прогресса хотя бы в амплуа механизма на задворках, замыкающего цепочку соединений, она есть как стремящаяся к энтропии упорядоченная материя. Минимализм, порой ассоциирующийся с киберпанком и футуристичными формами, в своих высших проявлениях граничит с пустотой, которая заполняется доступом к виртуальному. Предназначение многих устройств именно в выходе к большему, гарантированному виртуальным измерением ассамбляжа, без чего они станут походить на бесшовные и гладкие геометрические фигуры вроде смартфона, в выключенном состоянии превращающемся в «кирпич». Наглядной иллюстрацией, моментально всплывающей в моей памяти, может послужить сцена из-за пределов киберпанка – и тем более наглядной в своей игровой претензии на воспроизведение нашего настоящего – из кинокартины «Выживут только любовники» (2013), когда Адам, вписанный почти в вечность человеческого (все же он когда-то появился) и несущий на себе колорит неизгладимой ностальгии, настраивает старое оборудование для цифрового видеозвонка при помощи уймы адаптеров и периферийных устройств, конвертирующих сигнал.
Я веду к тому, что единичное устройство требует первого запуска. Дальше оно может включаться и выключаться, будучи регулируемым технической множественностью, чьи циклы активности определяют режим компонентов. За чертой вакуума музейного пространства техника не может быть как руина по аналогии с прочими искусственными материальными объектами: она либо работает, либо нет. Экспозициям, включающим в себя образцы техники, свойственны попытки демонстрировать ее применение: древние инженерные творения снабжаются иллюстрациями или миниатюрами, современная электроника же может быть выставлена включенной. Актуальность техники скреплена с ее активностью, реализующей функцию. Функция, в свою очередь, даже реализуя цель или воплощая идею, имеет дело с желанием совершить нечто. Этот тезис релевантен и в отношении музейных экспонатов, которые пытаются поместить в интерактивную среду. Она позволяет разобраться в назначении и функции, как минимум развлекая пользователя контактом с архаикой, генетически предвосхищающим понятные по сегодняшнему дню операции на других устройствах.
Желание – привязка к эмоциональным переживаниям, их интенсификация и усиление, растягивание чувств. Генеративная структура сетевых узлов между техническими устройствами как метанадстройка имеет императивное наклонение. Она не вписывается в обстановку в чистом смысле, а преддумана и разработана с целью продолжить заданный контекст, чей фундамент – техническое. Тем самым, созерцаемые субъектом смыслы не нуждаются в рефлексии, приращающей их к культурной матрице. Они моментально находят ниши, где пристают к остову индивидуальности, развивая ее и воздействуя на актантность, маркируя устойчивый контакт между человеческим «Я» и его опытом, что по логике вещей определяет фундамент личности.
Города неразрывно связаны с формированием точки опоры под ногами. С ними переплетена история сонма человеческого, всегда превосходящего индивида. В них пульсирует наша повседневность и обыденность героев киберпанка. При всей прозаичности, состоящей в союзе с повседневностью, нормальностью и унаследованной от Просвещения верой в прогресс, символические артерии городов несут близкие сакральным смыслы. Точнее их эквиваленты в секулярном мировоззрении, из которых можно сконструировать полнокровный облик города будущего. Будущее – ареал образа киберпанк-мегаполиса, в чьей сердцевине покоится принцип постмодернистской инверсии – переворота отражаемого-отраженного.
Исполинский фаусин, смешивающий видение настоящего с представлениями о возможном грядущем, дрейфует на перекрестке архаичного и футуристического, священного и мирского, сдерживающего потенциал и открывающего его. Перечисленные оппозиции стандартны и, на мой взгляд, все так или иначе связаны со временем. Две первых пары в масштабах истории, в первую очередь Западного мира, имеют генетическое родство. Старое сменяется новым, на смену архаике приходит будущее, вдохновленное футурологическими зарисовками. Священное уступает пьедестал мирскому, процесс секуляризации соединяет их, но все же считывается как наступление кризиса сакрального. Последняя пара экстраполирует закономерность сюжета о власти: власти политической, власти данных, информации, знания, etc., регулируемых в условиях сосуществования и задающих границы своего применения.
Специфичность данных пар раскрывается в функционировании в контексте киберпанка. Перевешивающее в технике человеческое дистанцирует человека как отдельного представителя вида от его обители и приводит к тому, что жизнь в город будущего вдыхает не человек, а дух машины. Вместе с дыханием, созвучным обжигающей, бесконечно подвижной и соединяющей разрозненное пневме, киберпанк обзаводится подобием метафизики. Принципы инверсии/отражения и смешения, метафорически обыгрываемые в природе фаусина с гладью моря, скрывающей содержание и несущей изображение предстоящего, что удваивает присутствие внешнего, с гладью моря, где глубина отражает высоту, и с диффузионной натурой «варева культур», затрагивают соотношение названных категорий. Они не маркируют гармоничную пропорцию, не просто констатируют тот факт, что городская среда полна следов прошлых времен и противоположных смысловых пластов. Фаусин не фиксирован, он смешивает, а его амплуа просто временно совпадает с назначением архива, способом машины имитировать поэтизацию и потенцирование мира на языке кода. Архив – фабрика реальности, машина смысла, а сама машина – объективированный фаусин. В образе киберпанка реализуется глубокая архаика, соседствующая с современностью и конституирующая ее, а не только след недавнего времени. В нем священное вновь обретает себя, утверждая секулярные эквиваленты, а траектории существования, открывающие потенциал, пролегают через символический городской лабиринт. Наконец, в киберпанке оживает новый космогонический миф, нуждающийся в такой же новой творческой стихии.
Техногенное подспорье для расставленных акцентов дает цифровая виртуальность. Уникальность виртуального состоит в преодолении разноположенности материального и идеального, исчерпывающего содержание бытия. Виртуальное занимает пограничное положение. Его объектам свойственны черты обеих категорий. Так страница текста, где покоится фрагмент, в виртуальном пространстве становится страницей, охватывающей все произведение сразу. Плоскость экрана – вторжением невидимого без специального приспособления фантазма, симулирующего действительность и отнимающего свет у реальной действительности позади. Пограничность проявляется также в недовоплощенности: виртуальное одновременно исполняет функцию мышления (продолжая человеческую природу), оно оперирует языком, ведет к представлению абстракций и привязано к материи, позволяющей ему воспроизводиться или, иначе говоря, быть активным, действительным.
Виртуальность при внутренней потенциальной бесконечности, как пространство заполнения любыми образами, соотносится с другими онтологическими уровнями, по отношению к которым представляется формой лиминальности. Как мне видится, виртуальность может быть воспринята по ряду моментов в русле картезианской мысли. В ней нет как таковой пустоты, виртуального тем больше, чем больше кода, порождающего его. Пустота для виртуального – лишь то, где его нет, но в то же время то, что оно может породить как собственную данность. Кроме того, виртуальность может быть протяженной благодаря своей способности овнешняться в материальной действительности и проникать в человеческое мышление, пусть и не без помощи овнешнения. Протяженная как гипнагогическое пространство, нарушающее пропорцию в координации субъекта, руководствующегося приоритетным восприятием действительности или сна. Трагический этюд в разорванной структуре. Наконец, виртуальность тотальна. Бесспорно, легко представить отключенные от общей сети устройства, но не избавленные от признаков их принадлежности тотальности – язык образов, конфигурация, все то, что сохраняет причастность коллективно поддерживаемым ассамбляжам технических сетей. А именно существованию по подобию, установленному для всех в рамках техногенной стороны мира. Для киберпанка изолированность – мистическая форма анахоретства, рукотворная отсталость из-за отсутствия институциональных обновлений прошивки оборудования. Незаметность персонажа все равно будет иметь следы, просто не маркируемые в качестве особенных или персонально его следов, так как само взаимодействие с цифровой средой предполагает вступление в нее. И таких цифровых следов, оставленных человеком и машиной, много. Их множественность – содержание и плоть виртуального. Вершина постоянно активной множественности – постоянно актуальная виртуальность, тем не менее зависящая от материальных мощностей и от идеальных смыслов, до какой-то поры как минимум гипотетически способных определять ее глобальное быть, в смысле быть запущенной или включенной.
Переходность, постулируемая мной в отношении виртуальной онтологии и сущности цифровой среды, распространяется и на человека, в первую очередь, на его экзистенциальные или изменчивые в процессе существования параметры, складывающиеся в результате присутствия и практик. В некотором смысле, эти принципы сущностно отступают от картезианской логики: дух машины оставляет чувство самоопределения и самоидентификации, конституирования «Я» в практиках и опыте, что не мешает ему быть внешней силой, изменчивой самой по себе из-за стремления ко множественности точек и способов контакта с миром через субъекта, а заодно меняющей идентичности, приписываемой предрасположенности к коммуникации и усвоению новых способов коммуникации.
Действие цифровой виртуальности выходит за границы периферийной виртуальной онтологии, черпая ресурсы из городского пространства для пребывания действительной и воздействуя на него в ответ. Основной эффект воздействия – стягивание всего символического пространства к одной точке. Вспомните пример со страницей, вмещающей книгу и даже целые виртуальные вселенные: схожим образом весь символический город может собраться в условной точке, мыслимой нами и квазимыслимой устройством, подключенным к цифровой сети и способным воплотить эту геометрическую абстракцию в виртуальной многослойности материального экрана смартфона или монитора. Подобно голограмме она затмит любой фасад, делая себя чуть ли не батаевским солнцем, ослепляющим, но вызывающим жажду смотреть, обещая переход в иное состояние. То есть трансгрессию, переводящую через лиминальное пространство к некоей новой полноте, где человек отождествится с цифровыми данными. Весь мир отходит в тень, в непрекращающихся потемках мегаполиса из киберпанка льется лишь порождающий и порожденный свет духа машины.
Основная инверсия, происходящая здесь, напоминает нам также о новых онтологиях, уравнивающих объекты между собой, но не повторяет их логику в полной мере. Так как виртуальное продолжает человеческое, концентрирует его, исполняется на языке, оно в ряде существенных аспектов уподобляется мышлению. На мой же взгляд, достаточным является именно идея концентрации смыслов, значимых только для человека. Вместе с тем, сам человек становится для цифровой виртуальности объектом, оставляющим информационный след. Названное отождествление, обыгранное в сакральной методологии Батая, избавляет от традиционной оппозиции субъект-объект, в данном случае благодаря тому, что субъектность, полученная через субъекта, ставшего объектом, собирается в технике, переводящей ее в плоскость духа машины, третьей силы, стоящей позади человека с техническим устройством, с которым установлен контакт. От чего неопределенная, спонтанно волевая субъектность духа машины проводит тождество двух объектов, синонимично растворяемых в процессе генерации цифровых данных, которым является даже их потребление. Ведь и любая форма цифрового потребления производит новые данные.
Получается, анзац уравнения с переменными, что оглашены выше, вполне походит на динамику рукотворного явления, со временем разросшегося и приобретшего ресурсы и силы для конституирования самого себя. Как новая сила природы, сплавившая воедино иррациональность и рациональность, перешагнувшая внешне картезианскую метафизику ко внутренней ньютоновской логике в вопросе изменчивости вещей. Материю ассамбляжа технических сетей движут не столько соприкасающиеся фрагменты физической действительности, сколько приведенная в действие сила, размыкающая, соединяющая, раскалывающая, комбинирующая, etc. Главное – задающая свойства данных. При всей контринтуитивности машина, подхватывающая волны цифрового кода, имеет оттиск поэтического, полагающегося на интуицию. Вспомним хрестоматийное для немецкого идеализма разделение на рационалистическое умозрение, работающее с абстракциями в логике естественно-научного мышления, и на интуитивистское умозрение, ратующее за созерцание духовного образа. Прибавим к призванному воспоминанию ранее неоднократно проговоренный тезис о преемственности, сложившейся между техникой и человеком: техника перенимает долю человеческого, так как создается, постулируя ценности и иные смыслы, взвешенные антропоцентрической мерой весов. Поэтика машины в мире киберпанка – свидетельство экстраполяции духа, символизирующая внутреннюю динамику, созвучную стихии. Стихии, которая научена желать и быть желанной, приведена в движение и подпитывает его стимуляцией своего применения. Дух машины обнажает идеи, стремится быть видимым и предметным. Наконец, он обещает подобие умозрения, все дальше отдаляясь от жизни и все же являясь ее криптонимом: так техника заслоняет витальную, природную жизнь, выходя за ее границы в качестве геавтономной инстанции. Дух машины словно естество стихии зашифровывает бытие, картографируя его для себя. Шифр не тайна, лишь форма колебания между присутствием и смыслом, свидетельство недооформленности или ее неразрешимости. То, в чем человек ускользает от самого себя.
Для мира киберпанка нет острой необходимости в эволюционирующем коде и искусственном интеллекте, способном к эволюции при помощи собственного развития. Тем не менее этот субъективный императив имплицитно заложен. Так как техника творит себя и свою предметность, мотивируя человека развивать ее, по причине представления себя (речь о человеке) через нее – отражение, выводящее перед глазами человеческое и его менее абстрактные границы.