В антропологии тела существует словосочетание «принцип олицетворения». Если браться за археологию конструкции, то вряд ли выйдет проследовать по одному маршруту, вынужденно проясняя становление понятий субъектность, субъективность, личность, персона, даже образ и его прозрачность – diaphanes[4]. Потому мой комментарий будет далеко не исчерпывающим и в лучшем случае прояснит характер оглашенного принципа, показав его релевантность сегодняшнему дню и обсуждаемой жанровой матрице.
Отложим в сторону коллизии вокруг аристотелианского hypokeimenon[5] с акцентом на обозначении грамматического субъекта и анализ субъектности/субъективности от Хайдеггера. Полагаю, в масштабах неологии киберпанка (в противовес привычной нам археологии) достаточно заметить, что конфигурация поданного словосочетания свидетельствует о наличии точки отсчета во внешней репрезентации – в принципе олицетворения, открывающего внешнему, или в логике обретения лица, маски, личности, видимых Другому. Классическая анатомия субъекта, совмещающая материальное с образом. Наше физическое лицо меняется с годами в силу возраста, претерпевая воздействие внешних сил и внутренней природы. Кроме него мы имеем и лицо умозрительное. К примеру, для Сенеки, как представителя античной мысли, это тетрада личин, объединяющая общее (принадлежность к роду людскому) и более конкретное (характер, профессиональную специфику). Сумма дает сравнительно редкую комбинацию, однако уникальной ее назвать нельзя. Нам же привычно мыслить в категории индивидуальности, неповторимого сочетания и согласования черт. В дальнейшем лепту внесло христианство, почерпнув многое из размышлений Платона, Аристотеля и Плотина, подняв тему явленности лица и подобия человека в онтологическом плане заданному Богом образу. Универсальный образ искажается, приобретая наслоения из мирского опыта. Следствия свободы воли – грехи и добродетели, преображающие портрет каждого отдельного человека. Проговоренные патристикой и схоластикой метаморфозы продолжили приближать нас к облику «Я» и личности, известным и узнаваемым сегодня.
Пожалуй, поворотным моментом, резко поставившим историю мысли на путь к сегодняшним коннотациям вокруг личности и индивидуальности, была эпоха Ренессанса. Хрестоматийная формула гласит, что в те века произошел переход от теоцентризма к антропоцентризму. Пара веков, стоящих за именем «эпоха Возрождения», вполне могут быть лаконично преподнесены в делах узкого круга активных умов, заложивших основы идей, позже развитых применительно к осмыслению политики, общества, концепции гражданина и ученого. Наконец, просто к осмыслению отношения человека с окружающим миром.
Период, расшатанный социальными потрясениями, политическими столкновениями, географическими и научными открытиями, зревшими прениями о свободе воли и ответственности, ощущающий на себе ослабшую хватку клира, подталкивал усомниться в присутствии Бога, в его действительном интересе к жизни людей. Когда-то христианские атеисты вынесли Бога за пределы имманентного, сделав его недоступным и непознаваемым, потом человеческая мысль предложила оттолкнуть фигуру творца еще дальше, переведя взгляд на творение. Сомнение в существовании вечно бдящего Высшего ока привело к мысли о том, что человек остался наедине с собой и со следами творения Божьего. Позже этот корпус идей начал оформляться в нише, заданной понятием «деизм», в том виде, в котором оно использовалось у Роберта Бёртона в «Анатомии меланхолии». Пока же многие, окунувшись в разлетевшиеся настроения, стали полагать, что на человеке лежит куда большая ответственность за собственную жизнь, нежели полагалось ранее, и стали воспринимать озарение не столько с печалью, сколько с энтузиазмом. Эти мысли обнаруживаются не только в текстах, но и в символизме того времени. Например, в аллегорическом образе удачи или фортуны, долго изображавшейся в качестве стихии или необузданной силы, перед которой человек мерк, словно крохотная песчинка, обреченная исчезнуть или возвыситься по воле высшей силы. С приходом новых умонастроений образ фортуны обрел выражение в контролируемом человеком и взыскивающем с его способностей паруснике, что несется среди стихий мира так, как его ведет рука рулевого. Перемены затронули и образ мира вообще. Традиционно религия постулировала, что есть утвержденный миропорядок, разворачивающаяся в действительности вечность, предустановленная Богом, с которой человеку следует считаться. Новый ракурс, чья позиция крепла, подталкивал видеть мир, полный случайностей и хаоса, требующими твердой руки, усвоившей из идеи «творения по образу и подобию» делегирование полномочий властвовать в оставленном Создателем бытии. Возросшая вера в необходимость самостоятельного существования в мире выплеснулась и в научные изыскания, пока еще протекавшие в русле натурфилософии и магии.
Под магией, в сущности, всегда понималась идея ухода от онтологического равенства идеального и материального, даже при рассмотрении магического или божественного как посюстороннего. Для магии необходима иерархия, допускающая превосходство человека и мысли как наличную или потенциальную данность. Потому как жизненный опыт будет неизбежно доказывать первенство и независимость физической действительности перед ареалом мыслимого, пока оно не воплотится в действиях, мгновенно подчиняясь законам природы и становясь уже прозаично материальным. Уйти в сторону онтологического возвышения идеального над материальным, следуя убежденности, что умозрительное может определять законы природы, начиная свое обращение к ним с буквой диктата, чем разорвет обычный ход вещей, а не вклинится в них, подчинившись. Идеи искомого возвышения человека развивались Джованни Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино, внесшими вклад в представления о натуральной магии написанием «900 тезисов», «Апологии», «Речи о достоинстве человека» и «О жизни».
Оставленный Богом мир, сотканный из нитей божественного, по их мнению, можно познать при помощи белой магии, чье высшее проявление – scientia naturalis. Их идеи резонировали с неоплатоническими, гностическими и каббалическими учениями, в которых они усматривали наследие выдающихся древних умов, представленных в плеяде имен вроде Гермеса Трисмегиста. Итогом стала вера в то, что неизмеримое расстояние, пролегающее между человеком и Богом, соответственно, между земной реальностью и реальностью божественного, может быть преодолено исключительными усилиями. Как раз в процессе реализации человеческого потенциала, конституирующего человека в качестве творческого ума. Так начало складываться кредо, согласно которому перед упорством пытливого разума бессильны любые тайны. С ней – вера в прогресс, приобретшая знакомый до сих пор облик в эпоху Просвещения, когда метафизические рудименты прошлых веков начали отпадать. Конституировать покорение вакантного места Бога должны именно усердие и труд ума, покоряющие открывшийся мир, лишенный властителя. Вместо мира, означенного Высшей сущностью, взгляду открывается мир, означенный человеком или как минимум им истолкованный. Порядок реальностей с учетом магии, описанный мной в начале абзаца, стал куда нагляднее: все божественное, принадлежащее сфере недоступного, в процессе инженерных и естественно-научных разработок становилось полностью регулируемым выведенными законами природы, все идеальное и духовное – плотнее вписывалось в нишу гуманитарных дисциплин, ведя к спорам о характере сходств и различий между – воспользуясь языком Дильтея – науками о духе и науками естественными.
После произошла масса перемен, вызванных достижениями, ушедшими в копилку заслуг разума, и приведших нас, на мой взгляд, к разрыву. Трещина пролегла между миром вещей и идей, между нарастающей и уплотняющейся данностью искусственной окружающей среды и интеллигибельного, сталкивающегося уже не с чистой предпосылкой себя в образе природы или сферы божественного, а с плодами интеллектуальной деятельности, походящими на исконный порядок вещей. Я готов осторожно предположить, что следствием этого – и в отдельности неоспоримым фактом – стало возрастание внимания к самим себе и к Другим, ко всем обитателям заповедника, обустроенного людьми для людей. Как стена замыкает черту города и подсекает линию горизонта, так улицы с фасадами зданий выводят перед человеком на передний план итоги его же деятельности, фокусируют на контакте с другими людьми или с их наследием. Что, в свою очередь, артикулирует принадлежность сообществу, ведя нас к идее диалога, в процессе которого наше лицо выражается и обретает себя. То есть мы обретаем себя в зависимости от Другого и коллективного Другого. Сейчас личность куда чаще рассматривается как социальный конструкт, следствие интеграции в общество, которое уже существует на момент появления человека и в знакомстве с которым человек обретает лицо, будучи изначально диафанным, прозрачным силуэтом, требующим опыта присутствия и саморепрезентации, внешнего узнавания, с чьим эффектом будут соотнесены практики самообнаружения и существования.
Возвращаясь к центральному сюжету нашего воображаемого странствия, я отмечу, что идеи диалога, олицетворения посредством внешнего и концепция прогресса релевантны футуристическому образу киберпанка. Мир будущего претендует на то, чтобы именоваться миром для людей, открывая широкое поле для коммуникации, самоидентификации и постоянного прибытия нового. Хорошо знакомые подкованному зрителю городские пейзажи «Бегущего по лезвию», «Акиры» и «Метрополиса» почти или вовсе не несут в себе чего-либо, что рождено природой. В них явно доминирует материя, вписанная людьми в собственную реальность – жизненную среду или Umwelt. Umwelt, рожденный scientia naturalis, которая распалась на мириады ветвей, сфокусированных на невидимой природе вещей. В звучном немецком слове сходятся философские, биологические и религиозные способы разговора о человеческой природе. Я обозначу ключевые, на мой взгляд, аспекты этого понятия, приспособив его для нужд повествования.
С биосемиотической точки зрения, сформулированной еще Якобом фон Икскюлем, Umwelt – субъективная среда обитания из знаков, узнаваемых и полагаемых конкретным видом, где осуществляется устойчивое развитие вида. При естественно-научной нагрузке эта трактовка пересекается и с иными истолкованиями концепта, например, у Павла Флоренского. Для отечественного мыслителя Умвельт – органопроекция, среда, продолжающая тело благодаря потенциалу симбиотических единств-ассамбляжей с прочими компонентами физической действительности. В обеих перспективах нам предлагается присмотреться к возможностям, открывающимся через присутствие в определенной предзаданной среде, модифицируемой в процессе обитания. Познание в данных обстоятельствах можно описать как извлечение смыслов в процессе жизни, о чем писал Конрад Лоренц, или, прибегнув к установкам экзистенциализма, как процесс существования, конституирующий идентичность человека. Имея в виду киберпанк, я скажу, что его среда явно вторит этим представлениям, служа ярко выраженным продолжением человека и человеческого в принципе. Но что именно является опорой для перехода от человека к материи, продолжающей его? Мой ответ – техника, вобравшая в себя плоды законов, открытых для преображения материи, и стремления людей.
Человек в самом деле хрупок и чрезвычайно уязвим. Пожалуй, эта уязвимость перед лицом мира носит характер общего места в философской антропологии, под разными углами повествующей о нивелировании физических недостатков путем приспособления не столько к миру, сколько участков мира под себя. Другая сторона людской природы, которой также почти повсеместно уделяется внимание, – натура или эмоции, совокупность чувств и явлений более фундаментального порядка. Их наличие, положенное на ограниченность способностей и возможностей, приводит к компенсаторному поведению, предназначенному или для контроля над ними, или для сублимации вообще. В конечном счете, стезей, где воплощается оппозиция естественному, служит культура, хранящая не генетическую память поколений и помогающая быть частью бытия. В отношении природы с культурой следует понимать, что аналоговый и цифровой способы репрезентации идей и человеческого вообще равнозначны. Однако исходное равенство не препятствует нарушению равновесия перед глазами человека.
Прогресс киберпанка следует классическому прочтению прогресса как расширения знаний о мире, его подчинению человеку. Мир в этой оптике фигурирует как объект, а человек, наделенный активной субъектностью, пробирается к установлению связей: их обнаружению, обоснованию и внедрению. Целью открытий в лирической вариации прогресса служит мечта о полной и завершенной картине мира. О достижении совершенства несовершенного взгляда человека, получении способности видеть и понимать все. Пространство киберпанка не без труда раскладывается на вереницы микроскопических рукотворных элементов, чье творение требует уверенного оперирования фактически невидимым. Невидимым без дополнительных приспособлений является и цифровое измерение города будущего. Потенциальное завершение приведенного проекта почти невозможно: это попытка исчерпать бесконечность вселенной. Но в киберпанке есть инверсия, смещающая траекторию взгляда, реконструирующая иерархию, что формулирует подход человека: культура – человек – природа. Зеркальная структура киберпанка направляет усилия в сторону иного неиссякающего источника сведений, того, что можно понять и разгадать. Хотя «разгадать», как я считаю, подменяет более честное обозначение – «придумать».
Глубокое состояние принадлежности новому Умвельту со стороны всех жителей футуристического города неоспоримо. Город будущего – полностью придуманная среда, конституция смыслов, воссозданная из синтеза различных желаний. Плотность сцепленных воедино элементов подвязана к сути культуры и цивилизации – к данности. Устройство города вторит им, выдерживая основную траекторию, – упорство на линии существования наперекор любым препятствиям, словно живая система, которая поддерживает себя, проводя неуклонную ассимиляцию или отторжение элементов. В разрезе будущего на роль таких элементов хорошо подходят инновации и устаревающие технологии. Обычно мы не видим открытий в привычном смысле – открытий законов или новых элементарных частиц. Открытия в футуристическом образе моментально сливаются с инновациями. Все новое, о чем мы слышим в рамках жанра, не подается как теоретический фундамент для витка размышлений. Открытия тесно сопрягаются с изобретениями: их можно едва различить как силуэт, предшествующий продукту. Иными словами, в то время как традиционно понимаемая идея прогресса ориентируется на коллекцию знаний, способных собраться в тотальное знание, меняющее положение человека в природе, прогресс киберпанка направлен на создание продукта, меняющего устройство искусственного мира. Причина, на мой взгляд, заключается в смене мира как объекта на человечество как объект. Познанию подлежат не законы природы (рост знаний о них скорее довесок), а желания, которые толкают прогресс вперед. Прогресс, ведомый также желанием.
Из вышенаписанного складывается картина, где техника, скомпонованная в форму ассамбляжа технических сетей, подпирающих и движущих город, продолжает человека: продолжает его в телесном, интеллектуальном и психическом планах, прирастая к фактичности культуры и цивилизации. Более того, причастность двум величинам дает о себе знать в неодномерной подчиненности, когда техника следует за ведущими ее порядками человеческого существования. Но, благодаря инверсии прогресса от природы вообще к человеческому в качестве надприродного, техника следует рядом с ними как часть симбиотической, взаимообуславливающей структуры. Проще говоря, техника в форме ассамбляжа уже не миниатюра из инструмента, продолжающего руку держащего его, а продолжение общества, превосходящее в масштабах ассамбляжа отрезок единичной человеческой жизни. Она – та данность, с которой встречается каждый новый человек.
Другим отголоском, маркирующим перевешивающую тяжесть «инструмента», уже удерживающего человека в плоскости нового Умвельта, может служить происхождение новой идентичности в условиях киберпанка. Мир как Умвельт означается. Принцип порождения знаков когда-то сросся с концепцией прогресса и ее метафизикой – верой в непрекращающееся расширение и углубление понимания, в вездесущее преображение, гарантированное знанием и делающее знание гарантом мира для людей. Умвельт, сжатый до мегаполиса киберпанка, диктует иные правила. Здесь даже бессмысленное имеет смысл, позади любого знака достаточно поместить установку, что он ориентирован на исполнение функции, ведущей его не вовне, а вспять – к самообеспечению системы. Такие знаки легко собираются в модели поведения. Устройства, внешние для цифровой среды относительно материальной действительности, обеспечивают как накопление, так и трансляцию данных, комбинируемых в информацию. Даже переживание, неотделимое от содержания сознания, поддается фиксации в своей динамике, монтажу в состояние матрицы, используемой для серийного производства и распространения. Цифровому миру, созданному по лекалам человеческой Природы, как подражание ради интуитивной понятности и узнаваемости, способности следовать за ведущим его умом, по силам формализовать в шаблонах в том числе идентичности, то есть следы субъективности, делая их в дальнейшем данными, пригодными для операций. Такая среда существования – усмиренная, уравновешенная среда, моментально дающая стратегии поведения и ожиданий, помогающая подобрать формфактор для личных переживаний и переживать понятно – то есть каким-то образом.
Одним из наиболее узнаваемых атрибутов скайфая и киберпанка в частности можно назвать голограмму. Мысль о киберпанке лично у меня моментально навевает воспоминание с гигантской голограммой Джой и созерцающим ее Кеем из «Бегущего по лезвию 2049». Это совершенно точно новая относительно текущего момента времени технология коммуникации, делающая возможным присутствие отсутствующего. Но голограмма – это не только проекция собеседника или искусственного интеллекта. Голограмма – это любой образ, занимающий место в порядке материи при помощи света и оптического искажения. Она позволяет преодолеть ограничения пространства и времени, также преодолевая дистанцию между содержанием виртуального и материального. Его может преодолеть и реклама, что угодно, чей образ обеспечивает визуальную репрезентацию. Эпизод с Джой, самой являющейся продуктом, чье отображение опционально настраивается при помощи скинов, иллюстрирует еще один отличный от банальной констатации технологии момент. Это момент тождества с желанием владельца и его образами.
Идеи и образы не существуют вне сообщества. Для киберпанка они происходят из тех же монтируемых при помощи данных переживаний. Они завлекают, превосходя индивидуальный опыт, и увлекают, всегда имея функциональные знаки в конституции личности, за которые могут закрепиться, расшевелив кладезь чувств даже у репликанта, интенсифицируя чувство контакта с новым.
Заслуживает внимания тот факт, что в своей игре в мимезис офицер Кей иной раз более человечен, чем окружающие люди. Подражание нуждается в моделях поведения. Их имеется в достатке: ими пестрят рекламные объявления, о них толкуют и рассуждают окружающие, порой впадая в ностальгию, к ним, в конце концов, подводит сверхзадача по поиску истины за ключевым для истории мифом. Отчего сюжетной зацепке о рожденном репликанте удается засесть в мозгу, побуждая подозревать в главном герое человека или хотя бы постчеловека. Герой кинокартины, органично вписанный в мир будущего, одновременно похож на человека и отличен от него. Он провоцирует сомнение вместо полного отторжения Иного, держась культурных кодов, присвоенных киберпанком далеко не единолично. Кею трудно заглянуть внутрь себя, собственное нутро он овнешняет, прибегая к популярным на рынке продуктам, и поддерживает его на расстоянии для созерцания и контакта, опосредуя внутреннее техникой. Он работает и существует, ищет как цель задания, так и самого себя. Он принадлежит своему миру даже глубже, чем биологический человек, потому что является прямым продолжением союза человеческого и техники, но является посторонним, чувствует шаткость почвы под ногами при попытке уверенно обозначить самого себя в мире.
Другая грань нарушенной пропорции в чаше весов заключается в характере причастности миру киберпанка. Исходное положение техники как продолжения человека при дальнейшем развитии должно вести к раскрепощению пространства и человека трудящегося. Пространство освободится от функциональных универсалий, став легко настраиваемым публичным или приватным местом, ориентированным на человека. Сам же человек освободится от тяжести труда, перекинув ношу на машину. Однако ответственность за технику и технологии не передается по наследству в качестве скипетра самодержца, легко управляющегося с парусником технического в море потенциала по удовлетворению потребностей. Дистопические эпизоды из киберпанка демонстрируют не только глубокую зависимость от технологий, но и следствия, искажающие соотношение человеческой власти и власти техники. Мир киберпанка переполнен профессиями, составляющими основное русло социальной жизни, – обслуживание эпифеномена человеческого в лице техники. Так мы можем наблюдать изобилие всевозможных инженеров, порой в маргинальных декорациях, намекающих на кустарную работу и отсутствие специального образования. То есть на обучение вследствие необходимости жить и жизненного опыта, когда положение в обществе задается скорее случайностью и вынужденным выбором, что заполняет вообще всю биографию, а не взвешенным решением, под которое отведена одна из реальностей существования.
Общая картина такова, что человеку приходится обслуживать технику, приобретающую властное положение, хотя ему могут не доставаться даже толики благ, теряющихся в мощностях машины. Также в масштабе единичного субъекта мы можем проследить регулярное наличие параферналии, поддерживающей интеграцию в технический Умвельт киберпанка. Речь о всевозможных способах подключения к сети и технике вроде разъемов в голове в «Джонни Мнемонике», «Матрице» или аниме «Киберпанк». Тут легко прийти и к сюжету с трансгуманизмом, кардинально преображающим человеческую природу. Преломление отражения вынесенного вовне технического, которое как бы отражало нас, будучи продолжением, но при радикализации контекста само становится отраженным в нас субъектом. Оно помещает человека перед ним, техническим, в качестве объекта. Тело – просто устаревший интерфейс. Эта символическая операция отзывается во всяческих формах ностальгии и ревизии прошлого, кладущих старое на новый лад. Даже таких, как возвращение к родам деятельности, занятым «старым человеческим», но в оптике объекта, а не субъекта новой природы. Под обновленную данность Умвельта подстраивается не только мышление, но и тело, отражающее состояния ума и позволяющее воплощать собственную волю, что делает связь от технического, задающего рамки мышления, еще более протяженной и овнешненной как постоянно сопутствующий человеку атрибут. Соответственно, трансгуманистический проект, реализуемый в условиях дистопического, походит не на метафизическую мечту о физическом бессмертии как свойстве поверх всех прочих, а на вынужденную модификацию, пересобираюшую прочие свойства и порядки их воплощения в новом фенотипе человека.
Таким образом, прогресс, который достигается в киберпанке и порой открывается зрителю в переломный момент, предваряющий рискованную или многообещающую инновацию вроде обуздания мощи Акиры в одноименном произведении или создания совершенного репликанта в «Бегущем по лезвию», оттесняет человеческое от человека, выдвигая человека в положение непроизвольно и стимулятивно производящего новое человеческое в кластере собирающих и обрабатывающих информацию машин. В итоге человеку надо приспосабливаться к миру, когда-то его же предками возведенному для людей, который по инерции в наращивании мощностей удаляется от пропорций, допускающих полномасштабный контроль над ним. И человеку приходится подражать, чтобы быть человеком, усваивая модели поведения и роли не столько из художественных произведений или собственного опыта, сколько из форм-факторов идеального, определенных новым Умвельтом.
Пришедший в запустение город киберпанка – это бесшумный город, впавший в долгий сон, словно фантазия, медленно рассыпающаяся в секундах забвения. Стоит его потревожить, он медленно откликнется, прогоняя по остывшим проводам искры электричества и зажигая истлевшие лампы, начиная медленно рокотать и стремиться к былой мощности, запечатленной в неустанной работе. Оказавшись в таком городе, мы легко придем к мысли, что он был сотворен представителями нашего вида: везде будут мелькать отголоски знакомых практик, устройств и предметов, лежащие среди не поддающихся разгадке монолитов, испещренных кнопками, дисплеями, или гладкие плоскости, требующие подачи тока для создания электромагнитного напряжения от прикосновений пальцев. В этом городе застынет человеческое, превзойденное во многих аспектах и ставшее нечеловеческим. В долголетии, допускающем овеществленность, в отличие от долголетия идей, нуждающихся в новых носителях или в хранилище, ожидающем реципиента. Архивированная память, которую легко потерять, попытавшаяся быть нетленными данными, что тоже могут исчезнуть. Даже растворяясь в фаусине порождаемых событий.
Человеческое также предстанет превзойденным в материальных и интеллигибельных пропорциях, разросшимся до нечеловеческого ради поддержания протекающих процессов, а не обеспечения новых людей комфортной средой. Удовлетворение потребностей, бесперебойные добыча ресурсов и производство с отошедшим человеком станут впавшим в делириум движением к избытку, кромсающим землю и накопленные данные, бесцельно переставляемые и реструктурируемые в матрице машины. Элегантность и изящность инженерных решений – в палимпсест из нанизанных поверх друг друга слоев стали и проводов. Красота поставленного на службу человеку механизма – в бессмысленный рокот, заполняющей пространство машины. Пока она не испустит дух, обратившись в рассыпающуюся материю.